Ты обещаешь меня убить?

Марк.

«Ты дошёл до той кондиции, когда даже мыслей не осталось в голове». Чужой голос, лишь отдалённо напоминающий собственный, описал ситуацию в точности. Первая мысль, за последние несколько часов, прозвучала чужеродно, одиноко, словно кто-то другой забрался к тебе в голову и прокомментировал бардак, что там творится. Представив эту картину, Марк коротко, лишь одним звуком, звонко и надрывно засмеялся, тут же вытерев слезу, стёкшую по щеке. Слёзы не текли уже давно. Часов пять. А плакать хотелось постоянно. Костяшки дрожащих пальцев уже высохли, и новая влага ощущалась приятно прохладно. Он сейчас чувствует малейшее дуновение ветра. Мельчайший звук. Это всё сознание — пытается зацепиться за реальность, намеренно возвращает в мир, акцентируя внимание на запахах и звуках. Бесполезно. «Ты ещё здесь, — говорит восприятие. — Ты ещё живой». А сознание отзывается лишь немым, сухим плачем. Целый хор рыданий — в голове. Бесконечное нытьё, никак не выходящее из головы. Сводящее с ума страдание, слишком долго обгладывавшее разум. Ему холодно. И согреться он не может. Он один в квартире без света. Без отопления. Это — не его квартира. Зачем ему за неё платить? «Я хочу умереть». Эта мысль появлялась в его голове преступно часто. Что бы ни случилось, какой бы скандал ни произошёл, любая неудача — первая мысль была о самоубийстве. С ней легко было свыкнуться. Приятно знать, что у тебя есть альтернатива. Одни лишь размышления о том, что один выход есть всегда, облегчали ситуацию. Но не сейчас. Сейчас эта мысль пугала. Завораживала. Она — холодная, реальная, как нож, что он давно поднёс к животу. В его голове уже давно мешаются картины: он вспарывает себе брюхо, да так, что кишки вываливаются наружу. Ему трудно дышать, как в пугающе реальных кошмарах, и хочется орать от боли, но нет сил, чтобы издать какой-либо звук, кроме болезненного мычания. Спирает дыхание, когда он думает об этом. Думает. Уже четыре часа. Представляет, как умирает. Готовится в последний путь. Каждая секунда из тех, что он провёл неподвижно, это застывшее мгновение, за которым он умирает. Страх его бесит. Он ведь уйдёт без записки. Телефонной записи, видео. Нет никого, кому бы он мог оставить послание. Не к кому прийти, чтобы сказать: «С меня хватит, я ухожу». Ведь если было бы, разве бы он ушёл? Или проблема в обратном? Его ведь никто не найдёт. Ни родственников, ни друзей. Его гниющий труп не найдут ещё долго. Слишком долго. «Так даже легче, — шустро подсказывает отчаяние. — Никто не будет отговаривать». «Меня нельзя отговорить», — подсказывает решимость. «Боже», — завывает он, Марк, простой человек, парень двадцати двух лет, и хватается за телефонную трубку, снова душа в себе слёзы. — Боже, — повторяет он вслух, пугаясь тому, насколько одиноко и холодно они звучат, насколько реально это всё: он и его одиночество. Тогда Решимость берёт верх. Она говорит: «Ты хочешь этого. Тебя всё достало, — шепчет ядом по крови она. — Ты никому не нужен. Ты себе не нужен. У тебя нет ни целей, ни дорогих вещей, и сам ты — вещь не дорогая». «Мне будет легче», — говорит он сам себе. Нож вновь упирается в брюхо. Пальцы набирают незнакомый номер, а в голове уже звучат гудки недозвона. Он уверен, что никуда не дозвонится, никого не услышит, но всё, чего ему хочется — услышать тёплый человеческий голос на другом конце провода. Умереть не одному. Сказать «прощай» хоть кому-нибудь, словно любимому, который будет тосковать по тебе. Оставить память. — Алло. Тишина. Марк подавляет болезненный всхлип, берёт себя в руки. — Эй, алло! Что за… эй, стой! Чужой голос на другом конце провода тревожит. Тут же хочется заткнуться — говорить тяжело. Он сглатывает громко, прислушивается, но из звуков — лишь шум шин и чей-то ор. Кажется, какая-то машина уехала без пассажира, и тот активно матерится, недовольный этим событием. В трубку больше никто не говорит. Шум улицы — его единственный собеседник. Марк опускает глаза. И снова смеётся. «Всё правильно». Ему становится легче. Это напоминает ему, что он никому не нужен. И только тогда он, наконец, может говорить. Ведь никто не услышит. Ведь его — никто не слушает. — Сейчас я умру, — голос звучит уверенно. — Двадцать три-тридцать. Короткий смех. — Ножевое ранение в живот. Привет маме и папе. Хватит ли пяти ударов? Самоубийство — это не грех, что бы там ни говорила церковь. Хоть мне и не важно, в Рай или Ад я попаду, но благослови Бог мою душу. И спасибо, что это слушаешь. Подавленный всхлип. Уверовавший, что никто его уже не слушает, он говорит уже сам себе: — Я. Полностью. Готов. Умереть. Перехватив рукоятку, Марк закрывает глаза, сглатывая очередной приступ душевной боли. — Прощай...

Адам

— Я умру... — из трубки уличного телефонного автомата послышался чей-то голос, который, почти не замолкая, продолжал говорить. «Приятный голос... Какой же странный бывает этот мир... Мир, который преподносит подарки тогда, когда в них совсем не нуждаешься...» — отчего-то эта мысль, появившаяся в голове Адама, отдалась в висках ускоренным ритмом биения крови. Вроде бы и расчётливая, холодная, как ледяная глыба, мысль, как кирпичик в непробиваемой стене, но, чёрт возьми, этот подарок стоил целого мира. И кирпичик выпал. Стена рухнула в одно мгновение. Ещё три недели назад он запирался в своей квартире, обливаясь холодным потом, выбрасывал ключи от собственной входной двери в окно, оставаясь в своеобразной тюрьме, пытаясь остановить самого себя, сделать всё, чтобы просто не выйти на улицу. Ещё три недели назад его руки дрожали, а перед глазами... Что он только не представлял. Слёзы, кровь, отражение боли в сотнях лиц, страдания, насилие... Нет. Его трясло. Очень сложно осознавать, когда сталкиваешься с проблемой лицом к лицу, что ты — и есть эта проблема. Понимание собственной зависимости, прошлось как ножом по горлу. Сколько же раз он срывался в эту немыслимую скачку за удовольствием? Пять раз или шесть? А может быть, десять? Одиннадцать. Хватит. Три недели назад он понял — нужно остановиться. Как же трудно это было... Он даже сломал пару стульев о собственный кухонный стол и разбил два окна, из-за чего позже, ночью, замёрз до чёртиков. Сейчас и вспомнить было смешно. Адам Конти, депутат, в свои тридцать пять лет сидел и дрожал, обливаясь холодным потом, в своей шикарной квартире в центре города только потому, что... боялся выйти на улицу и совершить что-нибудь плохое. Плохое, да. Кого-нибудь изнасиловать, например. Или убить. Но он смог. Смог выдержать очередной приступ. Это дало ему второе дыхание, возможность жить с уверенностью, что он сможет перебороть свои порывы, как бы там ни было. «Смогу, да, я смогу перебороть желание... Смогу, смогу...» — Адам закрыл глаза, думая всё более неуверенно, а из трубки послышался всхлип, заставивший его почти беззвучно, но судорожно выдохнуть. Перед глазами будто проявлялась красная пелена, словно быку красную тряпку показали. Он прижался спиной к телефонному автомату почти обессилено, ощущая тяжесть в ногах. Его зависимость была страшной, она проявлялась даже физически во время приступов. «Малыш, замолчи... Не надо! – мысленно взмолился он, – Ножевое ранение в живот... Заткнись, сволочь!» – сжав зубы и трубку в пальцах, последняя даже скрипнула. Голова закружилась. С каждой секундой Адам ощущал прилив желания и даже физического возбуждения от одного голоса из трубки. Ох, как же он захотел увидеть его владельца. Как же хотелось ему помочь умереть. Нет, не только умереть. Не только, ох, не только. И даже в горле пересохло, а по телу прошла лёгкая дрожь. Адам осознал, что ему снова срывает крышу новый приступ. Как же быстро он повторился — это пугало. И ещё страшнее было то, что он был не дома, не мог запереться где-нибудь. И этот. Голос. Который сказал «прощай». — Постой, — хрипло и торопливо попросил Адам незнакомца на том конце связи, он и сам не узнал своего собственного голоса. Но то, зачем он это сказал и что говорил после, это говорил вовсе не он, это звучало его подсознание. Ужасное, кроваво-опасное подсознание. Возникла пауза, не дольше пяти секунд, а затем прозвучали уже неторопливые и уверенные слова: — Перед тем, — «как ты, сука, сдохнешь», — как ты убьёшь себя, — «я хочу тебя отыметь!» — не хочешь со мной хорошенько напиться? — «Во все дырки, да ещё и сделав дополнительно парочку». — За мой счёт, я угощаю. — «Сделаю это у себя дома, если он согласится». — Настроение у меня тоже паршивое. Мне нужен собутыльник. — «Только попробуй отказаться...» — А после убивайся, сколько влезет, если тебе так хочется. Я не буду тебя отговаривать. Но, знаешь, когда напьёшься, жизнь уже не кажется такой уж и паршивой. Что скажешь, парень?