Ты обещаешь меня убить?

Марк

«Постой». Это всё, что ему нужно было слышать. Марк замер, как поражённый в самое сердце, и весь тот водопад слёз, будто бы омывающий его, как дождь, разом нахлынул. Беззвучно, лишь образами, только в голове, но собственными слезами он умылся. «Постой». Вышибло дыхание, жизнь, разум — он весь замер и задрожал всем телом крупно, и нож задрожал вместе с ним, остриём всё ещё упираясь в живот. Говорил мужчина. Ему не важно было, вообще-то, кто заговорит. Он вообще не ожидал, что заговорит хоть кто-то. Он говорил с Богом, с собой. Но заговорил в ответ — мужчина. «Интересно, какой он?» — Марк всё ещё дрожал. Всё крупнее, всё сильнее. Дрожь охватила всё его тело, пока ему не пришлось бросить нож, чтобы держать вторую свою руку, с трубкой. Застучали зубы. «Нет. Всё же почти кончилось. Нет». Панически. Он вновь зажмурился. Сглотнул. Благодарить ли Бога? Ненавидеть ли его? Ему теперь страшно, ему теперь стыдно произнести хоть отголосок звука, ведь живой, дышащий человек слышал его нытьё, его эту «исповедь самоубийцы». До него вдруг дошло, как это тупо всё звучит, какой он — тупой. От того, насколько сильно он сжал зубы, свело челюсть. «Нужно бросить трубку. Брось трубку. Брось трубку. Чёртову трубку, блядь, брось». Он засмеялся нервно, неуверенно, вперемешку со смехом, и вновь всхлипнул. — Я прошу прощения, — произносит на автомате, ведь он, вообще-то, хороший мальчик, и показывать эмоции на людях его не учили. — Прошу прощения, сэр. Я Вас побеспокоил? Я думал, никто не слышит. Послышались новые всхлипы, но совсем тихие и короткие — Марк быстро взял себя в руки, быстро вытер слёзы, вздохнув спешно и уверенно. — Куда мне идти? — он нервно засмеялся, словно пытаясь развеять напряжение, но его всё ещё трясло и трясло сильно, а с губ едва заметно, едва слышно, но сорвался мимолётный стон-скулёж. Он тут же заткнул себе рот, лишь через десять секунд посмев дышать. Зубы всё ещё стучат. «Спаси меня. Умоляю, пожалуйста, спаси меня. Спаси, прошу», - исходилось подсознание. «Возьми себя в руки», - дало пощёчину воспитание. — Я уже давно не пил. Не помню, какой кажется жизнь, когда напьёшься, — его голос звучит тихо и слишком спокойно. Он даже пытается шутить, и голос его звучит задорно, как звучал бы он в том случае, если бы Марк пошёл в колледж, если бы он был нормальным, и мать гордилась бы им. — Куда мне идти? — повторяет он тихо и доверительно. Как овца на убой.

Адам

На улице уже темнело. Всё больше магазинов включали освещение на витринах, зажигались фонари, стоявшие у дороги. А Адам всё так же подпирал собой телефонный автомат, держа холодную трубку у уха. Нервной рукой он вытащил в кармане сигарету из пачки и поднёс её ко рту, зажав в зубах, затем подкурил, щёлкнув зажигалкой, чтобы хоть на курение немного отвлечься и прийти в себя. Мысли разбегались. Фантазия уже вырисовывала настолько откровенные картинки, что становилось не по себе. Ему было даже плевать, если этот парень на том конце провода окажется толстым, лысым и метр с кепкой в прыжке. Его голос завораживал, и безумно хотелось услышать его стоны и крики. Нервный смех на другом конце связи, его сдавленное дыхание, попытки успокоиться — Адам прекрасно понимал, что парень не лгал о том, что хочет убить себя. И это понимание, словно клубничка на торте, украшало всё то, чем бурлила его фантазия. «Интересно, сможет ли он сам, не сопротивляясь, дать мне себя убить?» – от одной этой мысли мужчина даже чуть не подавился сигаретным дымом, слишком сильно затянувшись сигаретой. — Не извиняйся, парень, — он попытался ответить, как можно более спокойным голосом и у него это даже получилось, — у всех бывают такие моменты. Знаешь, я три недели назад хотел сделать тоже самое... – Адам вздохнул, признаваясь вполне искренне. Он припомнил, как держал у своего виска заряженный револьвер, стоя в ванной, и смотрел на себя в зеркало безумными глазами. Его бросило в холодный пот. Он ведь действительно едва не нажал на курок. Но потом отчего-то вспомнились люди, коллеги по работе, друзья, знакомые. Адам представил их лица, когда они узнают, как именно он умер. И стало противно. Нет, над ним не будут смеяться. Он не даст им такой возможности. И зеркало рассыпалось мелкими осколками от удара рукояти револьвера о поверхность. Прямо в лоб отражению. Именно в этот момент он ощутил тогда, как его постепенно начинает отпускать зависимость. Рука разжала револьвер, позволив ему упасть на пол. А сам мужчина тогда лишь тяжело вздохнул и принялся убирать весь тот бардак в собственной квартире, которую умудрился за каких-то пару дней перевернуть вверх дном. Но это было тогда. А сейчас он чувствовал, что если попробует так же себя сдержать, у него просто ничего не выйдет. Он знал, что будет думать об этом парне, не выкинет его из головы. И даже если им не удастся встретиться сегодня, он всё равно найдёт его, узнает адрес звонившего через этот чёртов уличный автомат. Всхлипы парня рождали внизу живота приятное тёплое напряжение. И вот прозвучал тот самый вопрос, от которого едва не перехватило дыхание. Адам задумался о месте встречи. «В публичных местах и там, где много камер встречаться нельзя. Лучше всего, конечно, если бы я за ним заехал и отвёз к себе... До дома за машиной я дойду минут за десять. Но дождётся ли он? Было бы неплохо его как раз занять каким-то делом, пока я доеду, отвлечь от мыслей о самоубийстве». — Значит, сегодня вспомнишь, — Адам даже усмехнулся в ответ на признание незнакомца о том, что тот давно не пил, и не стал тянуть с ответом, когда услышал вновь тот же вопрос. — Скажи мне свой адрес, я на машине за тобой заеду. А ты за это время как раз себя в порядок приведёшь. Признайся, вся морда ведь в соплях и слезах? — в голосе не было насмешки или каких-то обвинительных эмоций, скорее простая констатация факта. — Умойся, а ещё лучше прими душ. И оденься потеплее, на улице что-то холодает. Так какой адрес, говоришь? Куда мне ехать?