I Can't Think Straight/ Я не могу думать гетеросексуально

Амман, Иордания. Когда вопрос касался переодевания, время безжалостно летело вперед. Рима потратила последний час перед помолвкой ее дочери на спор с Халавани о торте. Драпированная ткань, которая висела на стене возле большого входа во внутренний двор, была измазана золотой глазурью и сползала вниз, что было идиотской ошибкой ее людей, которые отвечали за приготовления и все испортили, вероятно, Рани, которая пожелала нести ответственность за хрупкую башню из мягкого крема и остроконечной глазури не рассчитала вес торта, который испачкал стену. Как Халавани мог испечь торт таким тяжелым? Как будто больше вещества придавало торту больше солидности. Ей пришло в голову то, что, возможно, она должна была заказать торт в Лондоне или, еще лучше, в Париже. Но если бы Рима была честна сама с собой (она потратила всю жизнь успешно избегая честной оценки своих мотивов, что только вызвало больше проблем, чем у нее было энергии или желания заниматься оформлением), то она бы давно поняла, что ее дочь того заслуживала. Но не за четвертую помолвку. Три предыдущих французских десерта, которые прибыли, были с восхищением съедены в прошлые разы, а потом она вкусила их горечь, когда помолвки были отменены. Хотя, на этот раз, она была уверена, что помолвка состоится. На этот раз, она надеется, что в возрасте двадцати восьми лет, и, несмотря на два дорогих американских образования позади нее, Тала, наконец, усвоила, самый важный урок жизни – что любовь и идеалы не самое важное в жизни. Все любили думать об этом. Рима сама любила читать об этом в книгах и смотреть по телевизору. Но есть причина, по которой романтика и страсть были больше близки для художественной литературы; и этот урок усваивался уже в зрелости, Рима полагала, что все это исходит от горячей молодежи. За последнюю неделю, она была рада видеть на лице своей дочери полное спокойствие, которое было так ей не свойственно, но большинство это приветствовало. Но какая-то тревога извивалась в ее груди словно змея. Проблема с Талой была в том, что она всегда делала то, что от нее менее всего можно было ожидать. И поэтому, если она вдруг рассторгнет эту помолвку, то она будет не последняя, по крайней мере, у Римы было одно слабое утешение, что она не зря потратила деньги на торт. Без малейшего движения, Тала следила за тем, как праздничный торт врезается в стену. Она стояла на лестнице выше, тихонько наклонившись на перила и незаметно наблюдая за суматохой в коридоре ниже. В самый разгар приготовлений, ее мать и пекарь спорили над помятым тортом. Она смотрела на них обоих, их телодвижения и жесты были направлены друг против друга, слышала их повышенные голоса полные раздражения и причитания. Тала быстро повернулась и пошла обратно в свою комнату. Плотно закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и стояла так минуту, как будто искала то, за что можно было подержаться. Ее взгляд бросился на стол, ее ноутбук, ее работу. Она села, чтобы закончить корректировку контракта, который был отправлен ей в этот же день. Мягкое писание своим карандашом на плотной бумаге, каким-то образом успокаивало ее, до тех пор, пока звонок мобильного телефона не прервал ее. Она ответила на него, в то же время, продолжая работать карандашом. – Ты знаешь, мы могли бы просто сбежать. Она улыбнулась, услышав голос Хани. – Но тогда ты не увидишь мое платье «а-ля девушка Бонда», – ответила она сухо. Он рассмеялся. – Должно быть там сейчас безумие. С приготовлениями закончено? Тала нашла целых три ошибки в одном предложении и пренебрегла, чтобы ответить достаточно быстро. – Тала? Ты что, работаешь? За полчаса до начала нашей помолвки! Тала отложила подтверждение его слов на стол и наклонилась вперед на своем стуле. – Это мой первый заказ, Хани. Я должна работать. Мой отец уже давит на меня, чтобы я вернулась в семейный бизнес. – У тебя получится, – ответил он, его голос был серьезным и добрым. – Обязательно. Я люблю тебя, Тала. Тала улыбнулась в телефон. – Я тоже, Хани. Я тоже. Когда он положил трубку, она не стала заново приступать к работе, некоторое время она молча сидела, она редко могла позволить себе сделать паузу за последние дни. Снаружи из ее сада доносилась музыка – группа проверяла микрофоны и динамики. Закрыв глаза, она нахмурилась, стараясь услышать песню, которая звучала. Мягкий женский голос, казалось, был окутан горем и печалью, который так ярко разливался сквозь музыку, словно теплый сироп. Пока она пела высоко или низко сердце на мгновение замирало, ее интонация и ритм были однозначно с Востока, безошибочно это была арабка. Но голос из-под фламенко затмевал ритм гитары, он был громким и напряженным, пробивающий звучание двух скрипок. Она слушала еще несколько секунд, пока группа резко не прекратила свою проверку, а затем она вернулась, сосредоточившись на своем контракте. Рима взглянула на кухонные часы. Уже пятнадцать минут она пытается заставить Халавани забрать торт и переделать его, который упорно отказывался это делать, чтобы она не приняла это как признание вины с его стороны (что, конечно, она уже сделала). Повернувшись на своем бархатном каблуке туфли, она оставила протесты персонала и пекаря, не говоря уже о раздражающем скрипе микрофонов, которые проверяли снаружи, раздражающее зудение ее мужа, который нервно проверял и следил за сервировкой стола из серебра и чопорного полотна на двести персон, она гордо прошла через тяжелые массивы из чистого мрамора, покрывающего весь первый этаж дома, как мелкие прожилки безупречной мягкой кожи женщины. Она осторожно ступила на широкую ступень лестницы и ушла, как будто оставляя комнату, наполненную ста поклонников. Это была одна из ее маленьких радостей, эта восходящая лестница, которая была этаким экспонатом, как часть театра, подвешенная бескрайними просторами над гостиной. Наверху она повернула налево (правое крыло дома состояло из апартаментов ее дочерей) и пересекла двадцать ярдов по коридору до своей спальни. Кровать была гигантского размера, на которой красовались выбранные ею замшевые и шелковые подушки. Она любила, чтобы все выглядело романтично, и это было отражено в ручной росписи обоев, в багровых оборках штор, и в пухлых розоватых диванах, которые обрамляли это место. Осознавая сколько времени, Рима направилась в свою гардеробную, где долгожданное удовольствие сигареты ждало ее. Ее индийская домработница, Рани, стояла посреди комнаты, держа в руках два блистательных вечерних платья, каждое было на вытянутой руке высоко над головой, чтобы подол платья не касался ковра. Ей едва это удавалось, так как она была на восемь дюймов короче, чем Рима и ее платья. Рима остановилась, и ее глаза пристально переглядывались на каждое платье. Она указала: – Это. – Да, мадам. С облегчением, Рани отложила платья. Ее руки болели. – Где мой кофе? – Сейчас, мадам. Рима села на роскошное, бархатное кресло перед высоким, трехпанельным зеркалом, прикрепив тонкий черный держатель к концу сигареты, она поднесла пламя алебастровой зажигалки к концу сигареты, и откинулась на спинку кресла. Она считала, что ее лицо было неплохо. Не для пятидесятичетырехлетней матери троих детей. Она выдохнула облако сигаретного дыма. Она была в курсе, что длительное увлечение сигаретами увеличивали морщины вокруг ее глаз и рта, но они были не так плохи, как у тех других женщин из ее бридж-клуба (кроме Дины, но все знали, что у нее был бразильский пластический хирург, который обходился ей очень дорого). Вновь появившаяся Рани, несла кофейник с арабским кофе и небольшую серебряную чашечку. Она положила их на столик позади Римы, налила чашечку с дымящейся темной жидкостью и, косясь на ничего не подозревающую спину Римы, молча плюнула в него. – Ваш кофе, мадам. Рани пересекла комнату и вежливо предложила чашечку Риме. Она с нетерпением наблюдала, как Рима поднесла кофе к губам, но только чтобы подуть на него. – Где мой муж? – В саду, мадам. – Тале подошло платье? – спросила Рима. Она не переставала есть за ланчем. – Как на перчатку, мадам. Рани наблюдала за движением чашки кофе вверх и вниз, тихо бултыхалась жидкость. Пусть она выпьет, молилась она. Пусть она его выпьет. – Ламия – ты подшила ее платье? Рани кивнула. – На два сантиметра, мадам. Удовлетворенная Рима подняла кофе, чтобы выпить, но потом вспомнила про своего младшего ребенка. Рани немного подвинулась. – Как Зине золотое платье, которое я выбрала для нее? – Чашечка коснулась губ Римы, она уже готова была сделать первый глоток. – Она уже влюбилась в него, мадам. – Рани сделала осторожный тон, чтобы скрыть сарказм в ответе, что заставило Риму опустить чашечку кофе и кинуть на домработницу оценивающий взгляд. Рани ободряюще улыбнулась, но было уже поздно. Рима отдала нетронутый кофе обратно ей в руки и начала наносить макияж. В тот момент, Зина смотрела на праздничный торт сестры, она хотела убраться из Иордании и вернуться обратно в Нью-Йорк. Раздражение, нетерпеливость были в ее движениях, импульсивное желание повернуться и идти спокойно, хладнокровно через бесшумный дом и из огромных двойных передних дверей, было почти непреодалимо. Она представляла себя там, снаружи, гуляющей, ускоряя ритм своего шага, как она проделывала свой путь по своей извилистой дорожке, которая вела вниз к ее личной горе и к темным окрестностям иорданской деревушки. Вдали справа от нее, она бы увидела огни Аммана, чарующе мерцающие на таком расстоянии; она бы смотрела вверх и увидела удивительно белые чистые звезды, которые словно шипы устлали черное небо, охраняемые пустынной острой кромкой луной, которая была похожа на косу. Зина сидела на своей кровати, разочарованная в себе, за желание убежать с вечеринки Талы – но, главным образом, вместе с тортом. Пока она не открыла щторы и не увидела ослепительный объем этого торта, который переносили в сад, она успешно убеждала себя, что она рада быть дома. Большая часть ее мнимого довольства было достигнуто за свой счет, благодаря ее фундаментальной хитрости. Она знала, что способно было вызвать романтическую ностальгию таких вещей, как деревья жасмина, запах копченых баклажанов, даже старение лица ее матери и отца. Но все это было лишь иллюзией ее разума, одной из ее продуманных тактик, чтобы пережить этот вечер, неделю, месяц в этом месте, не доводя себя до нервного срыва. Золотая глазурь. Боже, кто вообще когда-либо использовал золотую глазурь? Он выглядел будто металлическим, торт, как будто был опрыскан краской от автомобиля и он отображал все, что раздражало ее в Ближнем Востоке. Безвкусный, неестественный вид этого торта, вероятно, был ядовитым на вкус. А потом было это платье. Оно лежало на изножье кровати, и было оскорбительного цвета золотистого варева. На плече платья тугой заколкой была прикреплена визитная карточка с золотистыми краями. Почерком Римы там были написаны слова: «Ничего черного. Это вечеринка в честь помолвки, а не похороны. Мама». Она представила как ее мать поздравляла саму себя в течение часа после того как придумала эти веселые строчки. Небрежно, Зина вытащила записку и выбросила ее в мусорное ведро. Когда она печально оценила платье, ей стало понятно (и не впервые), что ее мать, очевидно, ненавидела ее. Слезы жалости к себе слегка наполнили глаза Зины, когда она осознала нечто гораздо более серьезное – то, что ее платье, очевидно, было выбрано в соответствии с тортом. Картинка предыдущего торта помолвки, вкусняшка с изумрудными башенками, – был ли он первым у Талы? – мелькнуло в ее сознании, рядом с ней ее мать, немного моложе, в блестящем зеленом платье от Ив Сен Лоран, которое подходило к ее теням для век, которое еще не казалось таким безвкусным на фоне общего стиля этого периода. Сделав долгий вздох, она попыталась отогнать внутреннюю тошноту, которая внезапно накатила на ее, и сделала сознательное усилие, чтобы не вспомнить всякие торты, другие вечеринки, рассторгнутые помолвки, отчаянных женихов, враждующие семьи. Через одну короткую неделю она вернется в университет в Нью-Йорке, и будет есть месяц, чтобы оправиться от этой поездки, прежде чем вернуться обратно к свадьбе. В то же время, она начала перечислять в уме то, что поможет ей пройти через этот вечер, не прибегая к сарказму или угрюмому молчанию. В верхней части этого списка было осознание, что она не возьмет ни кусочка любого торта в рот. Если это невезение, то так тому и быть. Честно говоря, она уже объедалась тортами три раза, и не только на помолвках. Хотя, спустя мгновение, она подумала, что, возможно, это была удача в конце концов. Она слегка улыбнулась и направилась в ванную. – Это семь миллиметров? Ламия, ожидая своей очереди возле зеркала за широкими плечами мужа, шагнула вперед и уставилась на линейку, которую он использовал, чтобы измерить, насколько его платок выглядывал из кармана смокинга. Она кивнула, Карим опустил линейку и удовлетворенный отвернулся. – Я надеюсь, что это последняя помолвка, которую твой отец делает для твоей сестры. Ламия очень старательно пыталась сосредоточиться только на собственном отражении в отполированном зеркале. Она поправила свое ожерелье, довольная тем, как он подходит к ее элегантному сапфирово-синему вечернему платью. Но Карим копался в своем безупречно упорядоченном шкафу, проверяя выравненные края, идеальный ряд его носков раздражал ее. – Бедный человек, – сказал он, цокнув языком. – Он не против, – ответила Ламия. – Конечно, он против. Он просто этого не показывает. Но для человека его положения, терпеть такой позор ... Ламия прикрыла глаза достаточно долго, чтобы заглушить звук голоса ее мужа. Она открыла глаза, и бросила полуулыбку на свое собственное отражение, прежде чем повернуться к нему. – Как я выгляжу? – спросила она. Карие глаза Карима долго проходились по ее фигуре, и за этот недолгий приятный момент Ламия почуствовала себя красавицей. – Тебе стоит прикрыть свои плечи немного больше. Она посмотрела вниз. – Но мне не холодно. Он взял платок из шкафа и, прошагав через комнату, отдал его к ней. – Это неприлично. Музыка, во время которой первые гости непренужденно болтали, по-прежнему преследовала Талу когда она спускалась в сад, который был украшен для этого вечера сотнями лампами и светящимися фонарями, которые создавали большой круг света вокруг накрытых столов и открытых шатров. Не освещались лишь участки пышного газона (Рима настояла на установке непрактичной и ужасно дорогой оросительной системы, чтобы подавить раз и навсегда неустанно посягающий пустынный пейзаж) и фонтаны, тропинки и часть редкой античной скульптуры, которые обычно в таких случаях были ярко освещены. Тала остановилась в тени и посмотрела вокруг. Там были мягкие полупрозрачные свечи, и музыка, которая шумела вместе с потоком болтающих голосов. Там были элегантные платья, сшитые из изысканных тканей, украшающие длинные стройные тела; там были драгоценности, которые сверкали на загорелой, оливковой коже. Там были дворецкие и официанты, в накрахмаленном белом и строго черном, ходившие среди ярких женщин и соответствующих им мужчин. Тала знала, что ее родители превзошли сами себя. Она была удивлена, что они предложили вечеринку в этот раз, учитывая ее сомнительную репутацию, но ей достаточно быстро стало ясно, что ее мать активно использовала эту четвертую и последнюю помолвку как способ очищения от позора и стыда за те три раза. Рима организовала эту вечеринку как крик ее семьи в поддержку старшей дочери, как гарантию, чтобы никто не пропустил тот факт, что этот последний жених затмевал предыдущих трех богатых наследников, которых она ранее обещала, потому что Хани был красив, утончен, также он был палестинцем, христианином и богачом. Тала не торопилась идти на вечеринку, держась в стороне от первого потока людей, от разговоров и танцев, оглянувшись вокруг, слегка прищурившись, она посмотрела в глубокую бездну синего неба, в котором виднелись четкие края луны, и от холодных ярких звезд исходил слабый свет дрожащих мерцающих сумерек. Дядя Рамзи первым заметил Талу, потянув свою племянницу в небольшой круг людей. Женщины целовали ее, обсуждая в несдержанной манере детали ее платья, что заставило ее понять – они испытывали к ней неприязнь. Мужчины с усмешкой раздавали поздравления. Молодые с тщательно уложенными волосами, как и у их отцов, держали стаканы виски. Ее дядя уже закурил сигару Монтекристо в виде небольшой торпеды. Тала обняла его. – Дядя Рамзи! Вы смогли прилететь на самолете! Рамзи пришел в смятение. – Самолет? Ты же знаешь, я никогда не полечу на самолете. Тем более после того сна, который мне приснился. – Его большая рука изобразила быстрое крушение самолета. Он печально покачал головой. – Крушение! Разрушение! – Дядя, этот сон был в 1967-ом. – Сразу после шестидневной войны, – согласился Рамзи. – Израиль дорого за это заплатит. – Это вызвало сочувственный шепот окружающих людей вокруг, и Рамзи заверил ее, что он бы не пропустил ее вечеринку ни при каких обстоятельствах. – Я бы хотел увидеть человека ради которого ты все это затеяла – снова. Слова вызвали волну смеха, Тала бросила взгляд на круг людей и когда они замерли, поймала нервное ожидание. В последний раз она рассторгла помолвку во время вечеринки, она потеряла контроль и была раздражена, шовинистическая бравада ее жениха была заимствована у его семьи и друзей. Несмотря на свой инстинкт стряхнуть с себя их любопытство и шутки, Тала вдруг почувствовала себя потерянной. Она посмотрела на своего отца, инстинктивно, в надежде на небольшую поддержку, но он отошел, отец никогда не стоит на месте, он руководил несколькими официантами одетыми в смокинг, которые переставляли светильники вокруг безупречно накрытых столов. Ночь была прохладной, после дня, который был чудовищно жарким, и постоянные бризы становились только холоднее как и сама ночь. Затем, недалеко от них, она увидела в другом кругу людей свою младшую сестру. Глаза Зины были устремлены на пузырьки своего бокала, она не обращала внимания на веселье царящее вокруг. Взгляд Зины встряхнул ее и она повернулась к дяде. – Я люблю его, дядя. – Конечно, ты любишь его. Он христианин и к тому же богат. – Он добрый, умный и чуткий. И еще красивый, – добавила она, чтобы смягчить дерзость, которую они могли бы рассмотреть в ее тоне. Ее дядя улыбнулся, наклонившись к ней, и принял бокал шампанского у официанта. Тала заметила глаза Рамзи, которые оценивающе задержались на фигуре молодого человека, когда он взял бокал. – Красивый это хорошо, моя дорогая. Но спроси свою тетю, почему она вышла за меня. Внешность и характер приходят и уходят. Только большие деньги остаются навсегда. Его слова вызвали поощрительный гогот мужчин и лже-неодобрение женщин, большинство из которых, отметила Тала, скорее вышли замуж за деньги, а не по любви. – Это заметно, – ответила она, и они сомневались в значении этого ответа, и потому, они неуверенно это показывали, вернее, они не показали вида, что их это оскорбило. Они только наигранно смеялись и внутри поздравляли самих себя, что их собственные дети не были настолько хорошо образованы и чертовски умны, как у Римы и Омара. Ее долг перед дядей был выполнен, Тала высвободилась и нашла Зину. – Ты выглядишь потрясающе, моя дорогая, – сказала ей младшая сестра. – Спасибо. Я бы хотела сказать то же самое, – ответила Тала посмотрев на золотое платье сестры. Зина печально взглянула на себя. – Ты знаешь, мне кажется, что нашла оружие массового поражения, которое искали американцы. Как умно было замаскировать его в лице мамы и Ламии. Я хотела, чтобы ты приехала из Лондона раньше, – добавила Зина. – Кто появляется в ночь перед своей помолвкой? – Я работала, Зина, – тон Талы прозвучал как исповедь. Зина сжала ее руку, это прикосновение было полно ободрения и понимания. Она чувствовала себя лучше, спокойнее, уверенней от близкого и родного контакта с Талой. Были времена, когда Зина жалела, что за последние пятнадцать лет она и Тала жили в разных странах. В то время как Тала закончила школу-интернат в Швейцарии, Зина оставалась дома в Аммане с ее родителями. К тому времени когда она последовала за Талой и Ламией в школу, две старшие девушки были уже в университете. Возможно, она была сосредоточена на неправильном виде ностальгии на этой неделе. – Ты волнуешься на счет свадьбы? – спросила Зина. Тала поймала ее саркастический взгляд. – Цветочные композиции, меню и салфетки для колец? Я не могу дождаться. Зина улыбнулась. – Тогда почему вы женитесь? – Это был небольшой намек, в ее глазах было веселье, как и в тоне ее вопроса. – Что Хани и я должны сделать? – Спросила Тала. – Жить вместе? – Сейчас новые времена. – Только не в Аммане. Ты была в Штатах слишком долго. Эти шесть месяцев знакомства с Хани были самыми долгими, которые когда-либо сходили мне с рук, без кольца. Зина задумалась. – Я думаю, что вы должны сами проложить себе путь. – Это было бы проще для тебя и Ламии? – Тала рассмеялась. – Ламия? – Зина фыркнула. – Она отстает от нас на целый век. Инстинктивно, они оба посмотрели на свою сестру, которая поймала их взгляд на себе и направилась к ним. Она посмотрела на Талу. – Мама сказала, что ты должна развлекать гостей. Зина засмеялась. – Да, Тала, тебе ведь знакомы новые правила праздничного этикета. – Это не смешно, – отметила Ламия. Зина смотрела на Ламию со всем своим раздражением, которое накопилось, с той поры, когда Ламия заставила ее надеть это отвратительное платье. – Это если ты не обладаешь чувством юмора. Тала вздохнула. Перед ними сверкал плавательный бассейн, освещенный погруженными в воду светильниками, на внутренних стенах высвечивалась тонкая, сложная мозайка. Одетые в белое столы, стоящие вдоль газона, излучали от бассейна свет, в то время как за их пределами, обилие диких деревьев жасмина и цветов стояли на страже, наполняя воздух своим ароматом. – А вот и Хани! – воскликнула Ламия. Они пристально смотрели куда указывала Ламия. На таком расстоянии, Хани было трудно выделить среди толпы родственников, которые сопровождали его, так как он носил похожий смокинг и прическу, и он, казалось, очень непринужденно принимал раздающие ему хлопки по плечу, громко поздравляющих его мужчин, когда он приехал. Но Тала заметила, что он оглядывался при каждой возможности, и она знала, что Хани искал ее; и когда его глаза нашли ее, она успокоилась, даже его взгляд мог успокоить ее. – Боже, как тебе повезло, Тала, – сказала Зина. – Я знаю. Она пошла ему на встречу, радуясь знакомому запаху его кожи и одежды, прижавшись к нему в долгом объятии. Только небольшие аплодисменты от гостей, наблюдающих за ними, привели ее в чувство, к самоконтролю. – Хочешь выпить? – спросил ее Хани, держа за руку. Тала кивнула, и он взял два бокала с проносящегося мимо подноса. – Держи, – сказал он, улыбаясь. – За тебя и меня. За нас, Тала. Тала коснулась своим бокалом его. – За нас, – Тала сжала его руку и повернулась, чтобы прислушаться к девушке, которая пела. Она была поднята высоко на специальном помосте на другой стороне бассейна, достаточно далеко от завсегдатаев вечеринки, она, казалось, словно одинокий ангел, несущий свое послание в пустоту. Тала слушала, чувствуя только музыку и биение собственного пульса в ушах, в ее сердце, она чувствовала волнение, нарастающее в груди; она не могла распознать захлестнувшее ее ощущение, что это, счастье или печаль.