I Can't Think Straight/ Я не могу думать гетеросексуально

Лондон. Было половина пятого дня пятницы – тех почитаемых и священных минут в тихом британском пригородном офисе, когда выходные наконец-то подобрались так близко, что ожидание было приятным, а не мучительным. Лейла с жадностью и нетерпением ждала этих двух дней, больше возбужденная ожиданием освобождения от ее кабинета офиса, с забрызганным от дождя окном и мрачной яркости трех люминесцентных ламп, чем каких-либо особых планов. Низкий покров Суррейского (прим. Су́ррей — графство в южной Англии, часть региона Юго-Восточная Англии) неба соответствовал бежевой краске на стенах, на стене висели фотографии и картины, которые она давно повесила. Она сделала глоток остывшего чая и резким движением открыла свой ноутбук. Когда она посмотрела на дребезжащий свет сурового неба, в ее голове всплыло предложение, и Лейла хотела записать его, пока она его не потеряла. Она так и сделала, затем девушка на мгновение задумалась, прежде чем позволила себе перечитать строки, она закрыла компьютер и файл над которым работала. Довольная, она слегка кивнула. Это была одна приятная вещь за весь день, который она провела за числами – она с трудом держала в себе слова, чтобы выплеснуть все вечером. В течение последних шести месяцев, она уже почти завершила свой первый роман, и она была удивлена сама себе и довольная тем, что она сотворила. Поначалу ее это пугало, в результате, решившись бесстрашно выплеснуть внезапный поток слов, своих мыслей на бумагу, она была горда собой, и конечно, она бы не хотела дать своему разуму насладиться, представляя себе эти отнятые часы написания, эти короткие обрывки сознания, абстрагированные от привычного, даже модели мира вокруг нее, так как дорога ее жизни, в один прекрасный день может прийти, чтобы заполнить все ее дни. – Уже уходишь? – спросил ее отец с улыбкой. Это произошло спустя час, и он поймал ее взгляд, когда она пыталась бесшумно пройти через парковку, которая была у его офиса. Его не волновало, что на ней были припаркованы два Мерседеса, Вольво, Тайота и два Форда Фиеста; он любил наблюдать за потоком людей внутри и снаружи офиса. Для Лейлы это показалось грубостью, так как близилась свобода вечера пятницы, и она должна слушать стук в окно машины и была вынуждена развернуться и идти обратно, чтобы увидеться с ним. – Не очень и рано, – сказала она, быстро улыбнувшись. – Сейчас шесть. На самом деле ты должен мне часок сверхурочно. Сэм рассмеялся. Его кабинет был большой, с внушительным круглым столом, который оставался совершенно неиспользованным, потому что не было доски для докладов, и окрашенный письменный стол в цвет красного дерева был достаточно широким и отлично дополнял эту большую, прочную конструкцию. Он откинулся на спинку широкого кожаного кресла, положил руки за голову, и сказал, с расчетной небрежностью: – Ты знаешь, однажды это все будет принадлежать тебе и Ясмин. Это был привычный тон и она улыбнулась, почувствовав, что это был удар под дых. – Но это не будет развиваться без продаж, – продолжил он. – Ты же знаешь, я не очень хороша в продажах, – начала она, но она казалась слишком нерешительной. Она ненавидела говорить такие вещи, чтобы не разочаровывать его, в результате, она поняла, что она не могла даже подать ему идею, что она не может быть продавцом. – Ты не продаешь страховку жизни, – заверил ее отец. – Я знаю, знаю, – ответила она. – она продает сама себя. – Именно, – улыбаясь, он указал на нее пальцем. Она должна была признать, что он был очарователен. – Страхование жизни, – продолжил он, – хорошее вложение. Мы все знаем, что вскоре умрем. Она положила блокнот, портфель и пальто в кучу на полу. Она хваталась за них, как своего рода талисман, в надежде, что он будет психологически заблуждаться, думая, что она в спешке хотела убежать домой. Но сейчас нельзя было отрицать правду – отец целый день был прикован к столу, занимался оформлением документов, он не любил, когда его покидало чувство жажды человеческого общения и аудитории. С облегчением, она вспомнила, что у нее был идеальный выход, но он был настолько оживленный и счастливый, что она не могла раскрыть все свои карты. – Ты думаешь, мне нравится продавать? У меня есть новость для тебя – Нет. Это была наглая ложь, если бы он слышал себя. Он любил продавать. Он живет и умрет за это; и отец делал это великолепно. Он продает вещи все время, даже у себя дома. Он будет радоваться, спрашивая ее или ее сестру, что они хотят, их курица с карри и чапати (прим. Чапати – индийский хлеб) или рис – тем самым страхуя их, что они приняли карри без аргументов. Это был закон ограничения выбора. Никогда не спрашивайте потенциального клиента, если хотел бы он видеть вас; спросите его, в какое время было бы лучше для него. Очень интересная психология, но в редких случаях она пыталась использовать стратегию, даже когда рабочий пытался починить сканнер, но это не сработало. «Вам будет удобно сегодня утром или днем?»: с храбростью спросила она, так как следующее свободное окно было у нее только в следующий четверг. Она была уверена, что знала подход к клиенту, но это было только полдела; также нужно было обладать бездонными запасами решительности, уверенности и наглости. Она почувствовала прилив восхищения к самой себе, как и ее отец, постоянно возбужденный и очень успешный, который нашел в этой отрасли страсть и драйв, которые сделали его бесконечно изобретательным в его методе продаж. – Я ничего не продаю, – повторял он. – Я просто спрашиваю клиента, если он умрет? Есть только один ответ. Потом, я у него спрашиваю – ты абсолютно уверен на сто пятьдесят процентов, что о твоей жене и детях есть кому позаботиться, когда тебя не будет, на всю оставшуюся жизнь? – Здесь он сделал паузу, чтобы воссоздать драматическое напряжение момента. – Знаешь что? Они начинают задумываться. А потом, – сказал он, хлопнув большим кулаком в свою такую же большую ладонь. – Он уже на крючке. Она покряхтела горлом. Это звучит, конечно, достаточно просто. Есть только два вопроса – знаешь ли ты наверняка, уклонишься ли в первый раз от удара, или будешь во второй раз живчиком. Она представила себя сидя перед потенциальным клиентом, вероятно, сына преуспевающего, пригородного бизнесмена, который ранее был клиентом отца. Они будут сидеть перед ними в гостиной, с чашками чая. Наверное, они вели бы какой-нибудь светский разговор (другое дело, что это получалось у нее делать плохо). А потом, потом ей придется сделать шаг. Она пыталась сделать так, сейчас, в ее голове, но все, что стояло перед ней, это лицо в шоке воображаемого клиента, когда она сказала ему, с большим принуждением, что он наверняка умрет. Она представила его: закрытого, раздраженного, несчастного. Она пыталась перейти к следующему пункту, главному пункту о его жене и детях, о которых он уже не сможет позаботиться. Ее разум очистился, полностью, абсолютно, и ситец гостиной выпал из ее мысленного взора, оставляя ее с нитью из слов. С благодарностью она поняла, где находится, даже не глядя на открытое предложение ее следующей главы. Она с тоской взглянула на ноутбук у ее ног, потом на своего отца. – Может быть, я смогу вести бизнес в качестве администратора, – предложила она. – Как я делаю это сейчас. – Администрация не имеет смысла, – ответил он. – Если нет продаж. Продажи приносят деньги. Он был, конечно, прав, и этот сегодняшний краткий курс счастья умения продавать, является частью гораздо более широкого, постоянного обучения под названием «Принимать на себя управление». Сестра Лейлы уже бесцеремонно завалила этот курс, когда решила потратить два года после университета, работая с НПО (прим. NGO (The Non-Governmental Organizations) – Неправительственные Организации (НПО). В данном контексте имеется в виду общественная организация — неправительственное, негосударственное добровольное объединение граждан на основе совместных интересов и целей) в Кении. После ее недавнего возвращения, она решительно отказалась от предложения Сэма вступить в бизнес, вместо того, чтобы настоять на работе на поставщика провизии, Ясмин целенаправленно начала свой собственный бизнес поставки питания Продовольственной компании, будучи вдохновленной двумя годами тушения козы и варения маиса, которые никогда не получились бы без ньокки (прим. Ньокки — итальянские клёцки (европейское мучное изделие, состоящее, как правило, из муки и яйца), лимонграсса (прим. Лимонграсс — ароматическая трава) или икры лосося. Их отец был просто подавлен, что три года на факультете Международных Отношений в лучшем британском университете были потеряны и его младшая дочь – официантка. – У меня свидание с Али сегодня вечером, – сказала Лейла, пытаясь скрыть свое отчаяние случайным воспоминанием. Как она предполагала, эта фраза успешно сорвала продажи. Ее отец поднял брови. – Вот и хорошо. Куда вы идете? – В город. Мы пойдем в гости к его другу, потом ужин. – Сегодня пятница, ты знаешь. Твоя мать и я будем в мечети. – Папа, я верю в нашу религию. Ты это знаешь. Я просто не люблю делать это со всеми. – Ей было тяжело говорить свою точку зрения, и есть много вещей, о которых она предпочитала молчать, чтобы избежать конфликта, но в некоторых, небольших аспектах она знала, что должна твердо стоять на своем или все сведется на нет. – Если ты не пойдешь со всеми остальными, как они узнают, что ты правомерная мусульманка? Она рассмеялась, благодарная за его великодушную капитуляцию. – Иди, только есть одно «но». – сказал он. – Не будь дома слишком поздно. – Мне двадцать три, папа. Он взглянул на нее на мгновение. «Я знаю», – мягко сказал он. Она достала пальто, свои ключи и драгоценный ноутбук с пола, а затем пошла к двери. – Я не буду поздно, – сказала она ему и вышла, с болью сожаления в области живота. Сожаление, которое было настолько тяжелым, несоизмеримым с его жизненными, умеренно высокими идеалами и сожаление, что гениальное предложение, которое возникло у нее на несколько мгновений, было потеряно для нее навсегда. Лондон, для Лейлы, обладал беззаботным очарованием, что, пожалуй, впечатляло ее еще с детства, когда она росла в пригороде. В машине Али, гладкой, серебряной и низкой к земле, они летели по Гайд-парку, в направлении к Мейфэр. Солнце садилось, оно было настолько низко, что ускользающий щит облаков укрывал весь день, и покрывало было как расплавленный кусочек жидкого золота над вершинами деревьев. Вьющиеся, распустившиеся клочья облаков, которые расстелились на каждом краю, соприкасались с розовым и красным. – Ты организовал это только ради меня? – спросила она. Али посмотрел в окно. – Что? – спросил он. Она указала, скрывая свое удивление, что он не заметил сияние света за окном. – Закат, – сказала она. Он снова посмотрел, потом улыбнулся. – О, да. Он прекрасен. Они припарковались под фонарем, который только-только начал светиться желтым светом и прошел мимо большого фасада старинных зданий, сверкающих в лучах нежного заката. Проблески другой жизни привлек ее в окнах, мимо которых они прошли. Там были высокие потолки и сверкающие огни; в одной рамке, словно живая картина, она увидела двух официантов, сидящих за длинным столом. В другой, мягкий отблеск каминного огня играл на двух креслах, где читались газеты в клубе. – Откуда ты знаешь Талу? – спросила Лейла, пока они шли. – Ее первый жених был моим лучшим другом в университете. Я познакомился с Талой через него. – Первый жених? Сколько же у нее их было? Али усмехнулся. – В настоящее время у нее уже четвертый. – Четыре?! – Это было для нее показателем распутства, поскольку это касалось помолвки, Лейла затаила дыхание от удивления. – Он прекрасный парень из Иордании. Я думаю, что на этот раз все получится. И тогда она будет проводить больше времени в Иордании, чем здесь, в Лондоне. Ее семья имеет дома в обоих местах. – А где она работает? – спросила Лейла. – Она всегда помогала отцу в семейном бизнесе. Но она пытается создать что-то свое в Лондоне. Она работает с палестинскими поставщиками. Ее семья по происхождению палестинцы. – Беженцы? – испуганно спросила она. Он рассмеялся. – Я полагаю, все палестинцы такие, но им повезло. У них был свой бизнес в Иордании, прежде чем Палестина была потеряна, таким образом, у них получилось выкарабкаться намного лучше, чем у большинства. Они дошли до парадной двери внушительного, белого оштукатуренного дома, и Али позвонил в звонок. Их глаза встретились, когда Лейла поправляла линии на своей блузке. – В чем дело? – спросил он. – Ты нервничаешь? Она кивнула, и он доброжелательно коснулся ее руки. – Тала замечательная. Поверь мне, ты ее полюбишь. Лейла была поражена, как странно, что они якобы приехали навестить подругу Али Талу, но до сих пор знакомились только с ее родителями. Она подалась вперед в своем античном кресле, внимательно и вежливо, держа хрупкий, миниатюрный стеклянный стакан, который был обрамлен тонкой резьбой с золотом. Стакан был наполнен сладким, янтарным чаем, в котором плавали листья мяты. Лейла потягивала чай, наблюдая за родителями с интересом, особенно на мать, так как после недели на работе в ограничении, самокритичности и бесцветной атмосфере офиса в Суррее, Рима казалась ей чем-то большим как личность. В то время как отец Талы и Али глубоко погрузились в беседу о бизнесе, Рима вставила сигарету в невероятно длинный мундштук и закурила, это было словно миниатюрная золотая пальма, из которой извергалось пламя. Последовал момент тишины, в котором Лейла отпила свой чай, Рима наслаждалась первым, глубоким вдохом никотина, прежде чем она повернулась, чтобы рассмотреть гостью, едкий поток дыма заполнил комнату. – Итак, как долго вы с Али встречаетесь? Лейла колебалась. – Около двух месяцев. – По правде говоря, реальный срок был настолько размыт в большом куске ее жизни, что она не могла сразу ухватиться. Оценивающий взгляд Римы мелькнул на Лейлу. – И? Он хочет жениться на тебе? Опешив, она рассмеялась. – Я не знаю. На самом деле, она подозревала, что он был очень заинтересован в женитьбе на ней. Она еще не увидела глубоких чувств с его стороны, но ходил слух среди их друзей, семьи и более широкого общества, что Али решил «остепениться». И так как она принадлежала к той же религии, что и он, также он обладал деньгами, деловой хваткой, обаянием, для нее было необычным, когда он пригласил ее на свидание. Для нее было бы разумным отказать ему, хотя она была удивлена, что он никогда не спрашивал ее об этом. Она была не очень общительна, и у нее не было достаточно энтузиазма для случайных встреч. Она держала себя в форме (она совершала пробежки по утрам по тихим, развлетвленным дорожкам, которые окружали их дом), что было результатом ее стройности, но ходить по магазинам одежды ей было скучно и тягостно, и поэтому она никогда не могла выбрать идеальный наряд для любой ситуации, и лучшее для нее было то, что ее сестра Ясмин, помогала ей выбирать. Али досаждал ей звонками и они начали встречаться, возможно, он нашел что-то привлекательное в безыскусной и безхитросной девущке. Со своей стороны, он оказался умным, а еще четко и умело выражающий свои мысли, жаждущий всему научиться, хорошо водил и он был щедрым. И через несколько недель она была равнодушна к нему, за исключением отношения к нему как к другу; в этом качестве она была глубоко привязана к нему. Насколько она могла судить, он может быть счастлив, чтобы вступить в брак на основе настоящей дружбы, в то время как она не могла. И они были все еще вместе, потому что все это было правдой, она не была достаточно уверена в его намерениях, и поэтому она не касалась вопроса о браке, пока он сам этого не сделал. В настоящее время, они были скорее хорошими друзьями, и Лейла старательно игнорировали тот факт, что, по ее мнению, они двигались в разных направлениях. – У Талы была помолвка на прошлой неделе в Иордании. Это была лучшая вечеринка, которую когда-либо видели в Аммане за все время, – вспомнила Рима с улыбкой. – Тала – моя старшая. Моя средняя, Ламия, вышла замуж сразу после колледжа. Она очень красива, хотя... Лейла замешкалась, неуверенная правильно ли она расслышала последнее замечание, тем самым давая Риме время, чтобы бросить в нее еще один вопрос. – Что делает твой отец? – Рима жадно вдохнула дым. Шаги быстро двигались по коридору. Лейла мгновенно представила богатую, хорошо одетую ближневосточную дочь с безупречными волосами, ногтями и макияжем, драгоценностями и на высоких каблуках. Вместо этого вошла высокая молодая девушка в джинсах и прошла, качая головой в сторону Римы. – Перестань допрашивать бедную девочку, мама. Лейла быстро встала, наблюдая, как Али схватил ее в медвежьи объятия, и когда Тала повернулась к ней, Лейла протянула руку, дружелюбно, но официально. Тала игриво коснулась ее руки перед тем, как наклониться и поцеловать девушку в обе щеки. Лейла улыбнулась и сделала то же самое, не желая выглядеть неловко, хотя она так себя чувствовала. Она так и не научилась определять, когда нужно предлагать рукопожатие вместо поцелуя. Другие люди, казалось, легко находят правильную тактику для каждого человека; должно быть, Лейла не уловила замысловатую паутину языка тела, или, возможно, это была ее врожденная сдержанность, которая в этот раз необычно подтолкнула ее вперед. Тала улыбнулась, отмечая нерешительность в движениях Лейлы. – Прости за нарушение британских обычаев, – сказала Тала. – Но на Ближнем Востоке мы всегда целуемся при встрече. – Она сделала паузу и заговорщически наклонилась вперед. – Особенно перед тем, как перерезать горло. Лейла улыбнулась и взглянула на молодую девушку перед ней. Тала была одета в короткую рубашку с открытым горлом, на котором виднелась тонкая, обычная золотая цепочка. Ее ногти были короткими и неотполированными, ее туфли были безупречными, а подошва плоская и практичная. Ее волосы были вьющимися и взъерошенными, и это придавало ей вид легкого безумия, как будто мысли выпрыгивали прямо из ее головы. Лейла осознала, что на ее лице было удивление, потому что Тала наблюдал за ней с усмешкой. – Вы совсем не такая, какой я вас себе представляла. – Сказала Лейла наиболее связное предложение, возникшее в голове, а затем слегка прикрыла глаза от своей прямолинейности. – Это потому что Али обрисовал меня как богатую, избалованную принцессу, – сухо ответила Тала. – Разве не правда? – спросил он ее с добрым сарказмом. – Я не принцесса, – ответила она с улыбкой. – Просто богатая и избалованная, – отметил отец девушки, заполнив промежуток кульминации, который Тала намеренно оставила открытым для него. Она улыбнулась и села на пол, отмахиваясь от предложения присесть. Ее взгляд направился обратно к Лейле. – А что ты ожидала от моей мамы? Я слышала, как она дала тебе третий уровень, даже из прихожей. Рима откашлялась, готовясь к обороне, которую, по-видимому, ее дочь собиралась пробить сегодня. Даже перед гостями, она имела привычку игнорировать социальные тонкости, что было неприлично, а иногда и стыдным. – Я не уверена, – сказала Лейла, не подумав, о чем сразу пожалела. – Мама. Ее мать обратилась к Тале на арабском, используя манеру общения своего статуса. – У меня был вежливый разговор. Она милая девушка. – Глаза Римы снова прошлись по Лейле, когда она сделала это заявление, принимая во внимание ее стройные черты, блестящие, гладкие темные волосы (которые могли бы быть уложены немного лучше), и образ девушки удовлетворял ее, хотя девушке явно не хватало осознания того, как ей можно было бы более подчеркнуть свою природную красоту. Она выглядела достаточно прилично, возможно, ей не хватает немного блеска, но вопрос о работе ее отца по-прежнему висел в воздухе, который должен был быть перетерт. – Сколько людей работает в бизнесе твоего отца? – спросила Рима, тонко измерив свой интерес. – Один из трех, – пошутила Лейла. Это было ее привычкой, когда она была застенчива, пустить небольшую шутку, но она сразу же пожалела об этом. Рима безучастно смотрела на нее, и только тот факт, что она стала готовить еще одну сигарету, спасло Лейлу от испепеляющего взгляда этой зрелой женщины. Тала рассмеялась. – Десять из нас здесь, – ответила Лейла быстро. – И около десяти в Африке – у нас есть несколько офисов там. Это очень понравилось Риме. – Всемирная деятельность, – сказала она. Увядающее и ошибочное представление бизнеса ее отца как многонациональный конгломерат (прим. Конгломерат – объединение фирм) прошло через разум Лейлы, она вежливо улыбнулась Риме. – Мама, сказал Тала. – Полегче в допросах. Она выходит замуж за Али, не за меня. Все засмеялись, но под напудренным лицом Римы показалась натянутая напряженность, ее щеки горели. Это был непринужденный, легкомысленный комментарий, но Тала притянула себя на счет брака этой девушки; шуточный намек о союзе между двумя женщинами, заставил Риму стиснуть зубы. Она еще раз затянулась пылающей сигаретой и ждала, когда затяжка расслабит ее. – Я слышала, ты выходишь замуж, – продолжила Лейла. Мои поздравления. Это замечательные новости. Рима сидела и слушала, и решила, что все же ей нравилась эта девушка Лейла. – Ты можешь прийти на свадьбу, если хочешь, через шесть недель, – предложила Тала. – Ты бывала в Иордании? Лейла никогда не была на Ближнем Востоке. Он представлялся ей с огромным звездным небом и песчаными дюнами (образ, почерпнутый из рекламы «970 турецких удовольствий»). Это течение жизни, томный взгляд из под хиджабов (прим. Хиджаб – традиционный исламский женский головной платок) , настоянный кардамоновый кофе и романтические базары. Она попыталась рассказать об этом Тале с некой ноткой иронии, но Риме показалось это странным. – Базар в Аммане – помойка, – сообщила ей Тала. – Но я могу попросить кого-нибудь отвезти тебя туда, если захочешь. – Очень любезно с твоей стороны – ответила Лейла. Она скрывала удивление ее самонадеянности, что внезапное приглашение на свадьбу будет принято. – Но боюсь, я не смогу приехать. Мне нужно работать. – Тебе это нравится? – Что? – Твоя работа. Лейла колебалась. – По большей части. Это финансы и числа, в основном. – Но это не твоя страсть? Она не знала как ответить на этот вопрос. Это был первый раз, когда ее кто-нибудь спрашивал о таком. Она посмотрела в глаза Талы, нежно карие, заинтересованные, живые. – Нет, – ответила она. – Не моя страсть. Вероятно не осознающая давления, которое она оказывала, Тала потянулась к небольшому подносу с выпечкой политой сиропом, которая была поднесена им с чаем, она предложила всем вокруг, прежде чем положить к себе в рот. – Мы будем обедать через час, – укоризненно сказала Рима. – И в твоем свадебном платье нет ни свободного миллиметра. – Я не собираюсь голодать еще шесть недель, мама. – Тала поглощала выпечку одну за другой, посмотрев на Лейлу, она сказала, – Присоединяйтесь к нам на обед. – Я не знаю, мы... – она посмотрела на Али, но он объяснял систему экономики отцу Талы. Лейла быстро задала другой вопрос. – Вы поженитесь в мечети? – спросила она, возвращаясь обратно к вопросу свадьбы, который был приятным для светской беседы. Но она заметила, как брови Римы нахмурились. – В церкви, – поправила Рима. – В церкви. – Не все арабы мусульмане, – сказала Тала. – Прости, я должна была догадаться... – начала Лейла, но Тала прервала ее. – Ты мусульманка? Лейла удивилась, может Тала просто не знает, как задавать вопросы о погоде. Она поерзала и кивнула. Богато украшенное, расписное кресло, в котором она сидела, вдруг стало неудобным, но она почувствовала необычную пульсацию энергии, исходящих от ее движений. – Почему? – Боже, что за вопрос? – воскликнула Рима. – Потому что она родилась мусульманкой. – Нет, не родилась, – сказала Тала. – Разве нет? – спросила Рима. Лейла почувствовала, как ее рот открывался в нерешительности и затем снова закрылся, но Тала не оставила времени для ответа. – Она родилась женщиной определенной расы, – сказала Тала матери. – И если бы ее удочерила еврейская семья, то она была бы еврейкой. – Рима выдохнула струю сигаретного дыма с облегчением. – Слава богу, что ее не усыновили. Евреи Ближнему Востоку нужны сейчас меньше всего! – Мама, пожалуйста! – Тала закрыла глаза, и, встряхнув головой, откинулась на спинку кресла. В коридоре Рани, домработница, которая как всегда, приехала вместе с Римой из Иордании, толкнула задом двери кухни, в руках она несла серебряный поднос, на котором стоял кристальный стакан с водой. На мгновение она остановилась в коридоре, освещенном тусклым светом, немного послушав, как Рима говорила о политике и религии. Она плюнула в воду, а затем, с небольшим взмахом, кинула таблетку растворимого болеутоляющего, которое тут же зашипело в стакане. Лейла почувствовала, как комната закружилась, но это мгновение прошло. Она заставила себя сосредоточиться на вошедшей домработнице-индианке, которая несла большой позолоченный поднос со стаканом, в котором что-то шипело. – Ваше лекарство от головной боли, мадам, – сказала Рани. Лейла пристально наблюдала за домработницей, ища передышки от разговора, она заметила в глазах женщины злонамеренный блеск, когда Рима поднесла стакан к губам. – У меня не болит голова, – вдруг вспомнила Рима. Лицо Рани опустилось, когда она отодвинула поднос. – Но сейчас семь часов, мадам. Ваше обычное время головной боли. Несмотря на логику этого ответа, Рима отпустила ее движением руки, затем она встала и извинилась. У нее было не более чем четверть часа, чтобы повторно нанести макияж и одеться к ужину. Даже из прихожей она слышала убедительный тон Талы. Девушке повезло, что хоть кто-то жениться на ней, подумала она про себя, уже не говоря, о такой жемчужинке, как Хани. – Ты не ответила на мой вопрос, – сказала Тала. – Я не еврейка, – ответила Лейла с легкой улыбкой. Тала рассмеялась. – Почему нет? – А ты почему? – Я не подписываюсь ни под какой религией? – объяснила Тала. – И ты живешь совсем без веры? – спросила Лейла, чувствуя себя более уверенной сейчас, больше похожей на своего отца. Она ждала ответа, но за эти несколько мгновений Тала только пристально смотрела на нее. – Я этого не говорила, – сказала она спокойно. Обезоруженная и смущенная Лейла отвернулась. – Почему моя вера тебя раздражает? – Это не так, – улыбнулась Тала. – Я просто хочу знать, почему она не раздражает тебя. Вдруг Лейле захотелось перевести тему про технику продаж ее отца. Он никогда бы не позволил зайти разговору так далеко. Он бы уже обратил в ислам эту девушку с взъерошенными волосами сидевшей на полу. – Хорошо, – сказала отчаянно Лейла. – Я была воспитана, чтобы следовать этой религии, это мой путь. Разве это так плохо? – Лейла услышала скулящие нотки обиды в своих ушах, что было не очень приятно. – Да, – сказала Тала. – Так почему ты не еврейка? Просто выбрав один из этих путей, ты подразумеваешь, что есть что-то лучше того, которого ты выбрала, не так ли? – Может быть, не лучше, просто предпочтительнее, – ответила Лейла. – Но ты предпочла ислам? Или ты предпочитаешь его, потому что ты была так воспитана? Как твои родители относятся к тому, что ты «предпочитаешь» иудаизм? – Это больше, чем предпочтение, – сказала Лейла отчаянно. – Это вера. –Я вижу, – сказала Тала, улыбаясь. – Вера. Что ж, больше никаких допросов. – Ты только что допрашивала меня. – И ты не провозглашай фетву* (прим. Фетва (араб.) – правовая позиция или решение по какому-либо общественному, политическому или правовому вопросу) на мою голову, – она засмеялась. – Спасибо! Холодный ветер Лондонской ночи с жестокостью окутал Лейлу со всех сторон, когда они вышли. Али взял ее за руку, но она не могла заставить себя схватиться за что-нибудь, что могло бы принести ей немного утешения, каких либо эмоций. Она чувствовала ссадины, как будто новые шрамы были нанесены на старые, сухие раны и открытые порезы как будто погрузили в соленую воду. Она бросила взгляд в сторону старых фонарей в парке, миловидные кирпичные здания, чьи теплые интерьеры говорили о комфортной, приятной жизни. Но это не дало ей ни капли утешения, нет мази, которой можно было бы замазать психическое избиение, которое она только что получила. Они сели в машину. – Тебе они понравились? – спросил он. – О, да, – ответила она, и сказала правду, по крайней мере, частично. Некоторые частички ее разбитой души были благодарны за перемены, которые только что произошли, она была вдохновлена простыми, но, бесспорно, четкими возможностями, которые эта незнакомая девушка случайно поставила перед ней, как бы предлагая поднос сладостей. Но остальная ее часть с облегчением расслабилась, погрузившись в сидение автомобиля Али и захлопнув дверь, она почувствовала в маленьком теплом пространстве только него рядом с ней.