I Can't Think Straight/ Я не могу думать гетеросексуально

      Глава 16.       Было странно и неожиданно, что к тому времени, когда она вернулась домой в тот вечер, Тала обнаружила, что гораздо больше думает о Хани, чем о Лейле. Она вошла в дом, в котором стоял тихий и мягко освещенный свет. Рани, экономка, услышала щелчок входной двери из кухни, где она только что вскипятила чайник. Узнав шаги Талы, она налила кипящую воду в безупречно чистую чашку, в которой лежал пакетик травяного чая, а затем вышла, чтобы встретить ее у подножия лестницы.       – Привет, Рани. Где мои родители?       – Вышли поужинать, мисс. Вот, это для вас. Тала с благодарностью взяла чашку.       – Ромашка. Спасибо вам.       – Не за что, мисс, - любезно сказала Рани.       – Мне кто-нибудь звонил?       Она надеялась, что, может быть, Лейла вдруг позвонит, что она действительно окажется не в состоянии жить без Талы даже те полчаса, что прошли с тех пор, как она вышла из ресторана.       – Никто, мисс, – Рани колебалась. – Мне очень жаль.       Тала стряхнула разочарование быстрой улыбкой и поплелась наверх. Бывали времена, когда ей казалось, что немногословная экономка ее матери знает больше, чем кто-либо другой, обо всем, что происходит в доме.       Тала осторожно закрыла дверь в свою комнату, села на край кровати в темноте и подумала о вечере, который начался так хорошо и так многообещающе. Она попыталась проследить за переплетением нитей разговора, точно определить, что оборвало тонкую нить их флирта, и снова вернулась к своим собственным словам:       «Я сказала им, что это было бы несправедливо по отношению к Хани».       В то время, в разгар свадебного кризиса, это казалось правдой. В нем содержалось достаточное количество самобичевания, и даже предположение, что разрыв помолвки принесет ему больше пользы, чем ей. Но теперь это казалось лишь прикрытой отговоркой, которая не касалась истиных причин.       Настойчивость Лейлы пробудила в Тале новый вид вины по отношению к ее бывшему жениху.       Решительно, не включая свет, она потянулась к телефону и набрала знакомый номер.       – Алло?       – Хани? Это я. Сейчас не лучшее время?       Она имела в виду вопрос в самом прямом смысле. Спросить, ел ли он или спит? Но продолжительность его молчания напомнила ей, что никогда не будет подходящего момента, чтобы снова услышать голос, в который он был влюблен.       - Нет, все в порядке, - наконец сказал Хани. – У тебя все в порядке?       - Да.       Он ждал большего, объяснения причины, по которой она звонила, но между ними повисла лишь мягкая тишина, хрупкая, как паутина.       - Хани, я должна тебе кое-что сказать, - начала Тала. Она сглотнула и прижала руку ко лбу, пока говорила, потому что ее ладонь была прохладной и успокаивающей на горячей коже. Она чувствовала, что он ждет, когда она заговорит, и открыла рот, чтобы попытаться, но не смогла.       - Тала, ты мне ничего не должна, - сказал он, и его тон не был резким, но и не был добрым. В его голосе была усталость, которая пронзила ее. Она посмотрела на окна, тонкие полоски желтого света с улицы пробивались сквозь ставни и отбрасывали длинные яркие полосы на деревянный пол.       - Я никогда не говорила тебе, почему я не вышла за тебя, Хани. Настоящую причину. И я бы хотела…       - Продолжай, - ответил он, и она закрыла глаза, защищаясь даже от осколков света снаружи. Возможно, если бы было так темно, что она не смогла бы даже уловить собственную тень, девушка смогла бы это сказать.       - Хани, меня всегда больше привлекали женщины, чем мужчины. Всегда. И поэтому, несмотря на то, что я любила тебя, я не была влюблена в тебя, не так, как я влюблена в... - Тала оборвала себя и вздохнула. - Я имею в виду, что я поняла, что действительно испытывала такие чувства к кое-кому, и это была Лейла. Но я был слишком напугана, чтобы признаться в этом самой себе, не говоря уже о ком-то еще.       Она знала, что он слушает, потому что слышала его дыхание, слышала, как он прочищает горло.       - Ух ты, - сказал Хани. Затем, после долгой паузы и кашля, с оттенком иронии добавил. - Так это действительно была не моя вина?       Тала немного рассмеялась, и выдох вызвал слезы, и, к ее огорчению, на этот раз она не смогла найти способ остановить их, они накапливались, не заботясь о приличиях или виде, и она плакала так тихо, как только могла, в то время как Хани слушал, не говоря ни слова. Когда она закончила и нащупала в темноте салфетки, лежавшие рядом с ее кроватью, она попыталась извиниться, но он прервал ее.       - Ты должна гордиться собой, Тала, - сказал он. - За то, что в конце концов признала это. Не многие люди так делают. Особенно из нашей части света. И... я рад, что ты мне сказала и тебе стало легче. Правда. - Легкость, к которой он стремился, не могла превзойти тяжесть его тона, но она была благодарна ему за доброту, и очень благодарна за его дружбу. - Тала, ты можешь рассчитывать на то, что я буду абсолютно осторожен в этом вопросе. Ты же знаешь это, так ведь? Я не скажу ни одной живой душе.       Девушка вытерла нос и улыбнулась.       - Ну, может быть, не в течение дня или двух. Сначала, мне нужно поговорить с родителями, - сказала она, и он рассмеялся, на этот раз хриплым, счастливым смехом.       - Молодец. И удачи, - сказал Хани. - Потому что поверь мне, дорогая, тебе она понадобится.              ***       Тала вошла в столовую в десять утра следующего дня и обнаружила своих родителей в приподнятом настроении после хорошего ужина накануне вечером и отличного завершения вечера для Римы в казино.       Они встретили ее с энтузиазмом и пригласили присоединиться к ним на завтрак - блюдо с тропическими фруктами, которое Рима заботливо подвинула дочери.       - Сьешь папайи, Тала, - посоветовала Рима, закуривая сигарету. - Это противораковое средство.       Тала размышляла, следует ли ей указать на очевидную иронию, наблюдая за тем, как предлагаемый фрукт страдает под завесой выдыхаемого Римой дыма, но ее мать опередила ее.       - Не жалуйся, - сказала она. - Мне нужна сигарета, чтобы привести в порядок свой организм утром.       - Я хотела поговорить с вами обоими, - быстро сказала Тала, собираясь с духом. Рима глубоко вздохнула, сузив глаза, чтобы посмотреть на дочь. - Что бы ты нам не хотела сказать, в этом не может быть ничего хорошего, иначе ты бы улыбалась.       Тала поняла, что в светской беседе нет нужды. Дверь была открыта для нее, и ей оставалось только пройти через нее.       - Это хорошо, - смело начала она, решив не только открыть этот ящик, но и преподнести его в праздничной обертке таким образом, чтобы это могло повлиять на их реакцию. - Я влюблена в замечательного человека.       Омар нахмурился, а Рима прикусила мундштук. Женщина гордилась тем, что всегда смотрела на светлую сторону жизни, что могла найти надежду даже там, где, казалось, было только отчаяние - так она прожила жизнь с двумя такими разочаровывающими детьми, как Тала и Зина. Но в глубине души Рима знала, что это откровение не к добру.       Вот уже несколько лет Рима смутно чувствовала что-то в своей старшей дочери, что-то, что заставляло ее сожалеть о своей непреклонной настойчивости в том, чтобы ее дочь посещала школу-интернат только для девочек. Что-то ужасное, что-то непристойное, что-то отвратительное. Это было просто предположение, вероятность, предчувствие, кислый привкус на кончике языка, которое она не выплюнет на всеобщее обозрение. Вместо этого стратегия Римы заключалась в том, чтобы проглатывать его обратно в низ живота всякий раз, когда он появлялся, или, как в недавнем случае в Оксфорде с той девушкой Лейлой, устроить все так, чтобы мягкое давление удерживало ее дочь на правильном пути.       - Я лесбиянка, - сказала Тала и на мгновение закрыла глаза, замаскировав это движение под долгое моргание. Она напряженно ждала, исполненная праведной решимостью, ответа Римы. Ее отец разглядывал разложенные веером фрукты с видом человека, который ничего не слышал.       Рима почувствовала себя так, как будто плохо заточенный топор только что отрубил ей пальцы. Она не могла поверить, что Тала только что это сказала.       Лесбиянка. Одно это слово заставило Риму содрогнуться. Это было так далеко от реальности брака и так далеко от полового акта, который в своем естественном состоянии заключал в себе образ сильной, дикой мужественности, возбуждающе сливающейся с волевой женской покорностью (в отношении секса на Риму больше повлияло ее заядлое чтение любовных романов чем ее собственный личный опыт). Гомосексуальность звучало как безрассудный и отвратительный научный эксперимент. Риме захотелось закричать.       Но экономка выбрала именно этот момент, чтобы войти в комнату с чайником свежего мятного чая. Осторожно и методично Рани поднесла поднос, поставив принесенные пирожные поближе к Тале и оставив напоследок особую чашку с золотой филигранью, любимую Римой, которую она с деликатной аккуратностью поставила прямо перед своей хозяйкой. Она взглянула на Риму и решила не предлагать ей чай прямо сейчас, потому что была уверена, что могла видеть медленное скрежетание зубов Римы под напряженными мышцами ее челюсти. Быстро выйдя из комнаты, Рани встала на страже у двери, где акустика разговора внутри была лучше всего слышна. Будучи вынужденной проглотить свою первую инстинктивную ярость (ибо никогда нельзя было выплескивать их грязное – и в данном случае непристойное – белье перед прислугой) Рима потушила сигарету с глубоким вздохом сожаления, как будто в остатках измельченного пепла содержались все ее сожженные надежды.       - Разве ты не хочешь знать, кто это? - спросила Тала, подняв глаза, проведя последнюю минуту, уставившись в пол.       Мать посмотрела на нее злобно.       - Это Лейла, - сказала Тала, удивленная собственной решимостью.       У Римы было две мысли. Одна из них заключалась в том, что у этой девушки Лейлы всегда были проблемы, написанные на лице (которое, кстати, было того же цвета, что и у ее многочисленных работников), и она проклинала себя за то, что каким-то образом не нашла способ убрать ее из жизни Талы. Во-вторых, и более важным для ее перспективной оценки ситуации был тот факт, что ей придется найти способ вылечить Талу от этого. Это не был сам человек, эти качества приобретенные, и были способы избавиться от них. Главным из них был хороший брак, но Тала упрямо отказывалась попробовать этот метод. Женщина на мгновение задумалась о некоторых лагерях, о которых слышала в Америке, но не знала, где они находятся.       - Ни одна живая душа не должна знать об этом, — сказала Рима. - Пока мы не разберемся с этим.       - Я скажу, кому захочу. И не в чем тут разбираться.       - Разве ты уже недостаточно опозорила нас? - закричала в слезах Рима вслед дочери, потому что Тала встала, чтобы выйти из комнаты. - Ты позор! Аберрация! - закричала она, и Тала успела обменяться с отцом одним взглядом полным слез, прежде чем вышла и захлопнула за собой дверь. Оказавшись между двумя огнями, Омар успокаивающе положил руку на плечо Римы, но, когда стало очевидно, что жена совершенно не замечает его присутствия, поспешил вслед за дочерью.       В тишине коридора, когда стихли истерика и стук дверей, Рани почувствовала, что хозяйка, возможно, нуждается в ней. Она проскользнула в столовую, осторожно и бесшумно двигаясь, и посмотрела на Риму, которая тяжело сидела в своем кресле, положив одну руку на грудь, а другой безразлично держась за мундштук. С большой осторожностью она налила Риме чашку теплого мятного чая и предложила ей напиток, где ненавязчиво плавала липкая слюна, которую она ранее плюнула, и впервые с тех пор, как Рани начала свою одинокую игру, Рима отпила.