Cadmea victoria

Даже странно, но в доме не пахнет затхлостью или сыростью. Уилл с мрачным удовлетворением окидывает взглядом свое обиталище. Почти ничего не изменилось - стало чуть более пыльно, да вот, наверное, и все. На столе в кухне лежит небольшой листок бумаги - аккуратный, ровный, слишком чужеродно смотрящийся в такой обстановке. Приезжай лучше домой. Мы ждем, Уилл. Ганнибал Лектер. И число. Сегодняшнее. Очень в духе Ганнибала - Уилл старается растянуть губы в подобии улыбки, вертя в руках записку. Неохота. Тяжело. Хочется побыть наедине со своим безумием, как раньше. Неожиданно для себя Уилл обнаруживает, что успел немного соскучиться по этому странному состоянию, когда в голове бьются несвязные мысли, стучатся о стенки черепа, как мотыльки о стекло лампы. Яркие, короткие вспышки - одно, другое, третье. Несколько месяцев почти беспрерывного кошмара возвращаются переливчатым планктоном, заполняя собой всё море мыслей. Он бесцельно бродит по дому, открывая и закрывая шкафы и ящики, просто так, для того только, чтобы занять руки. В холодильнике обнаруживает небольшой пластиковый контейнер, он видел такие на кухне у Лектера, а в контейнере - ризотто. Уилл любит морепродукты, хотя мало кто об этом знает. Ганнибал знает. Уилл берет контейнер в руки, продолжая свое медленное путешествие по дому уже с ним. Грустно, беспомощно кривит губы, увидев свое отражение в зеркале, отворачивается от гладкого стекла, но непрошенные вопросы продолжают лезть в голову. Что тебя не устраивает, Уилл? Слишком много заботы? Все слишком хорошо? Хочешь как раньше? Уилл совсем не хочет как раньше. В буфете обнаруживается злосчастная бутылка шоколадного ликера. Для всего когда-то приходит время. Вот и для нее нашлось. Удивительно. Уилл садится на лестнице, ведущей на второй этаж, ставит на ступени свой нехитрый ужин и надолго замирает, неотрывно глядя в одну точку. Думает о себе, об этой женщине с труднопроизносимым польским именем, о Хоббсе, о Потрошителе. Думает о Лектере. И снова о Потрошителе, о Хоббсе и о женщине с ножом. Уилл запивает холодное ризотто шоколадным ликером и думает о том, что бы сказал Ганнибал, застав такую картину. Становится немного смешно. Хочется поехать домой. Очень хочется. Особенно когда бутылка липкой приторной дряни заканчивается, тогда эта мысль становится только настойчивее. Здесь все равно не будет возможности уснуть. Здесь никто не защитит от навязчивых кошмаров. Вернется боль и беспомощность. Уилл перестает улыбаться, ложась прямо на ступени, отупело глядя сквозь мутное стекло бутылки. Что же плохого в убийстве как таковом? Что плохого в том, чтобы защитить себя? Или свои интересы... Вот она - совсем не тонкая грань. "Вещи сами по себе ни дурны, ни хороши — мы только мним их таковыми". Ганнибал собирает вырезки из газет. Он всегда читает периодику, кроме медицинских журналов, только в электронном виде. Но собирает вырезки из газет, аккуратно подшивая в кожаную папку. Обрушившиеся церкви - вот что объединяет все эти тонкие бумажные листки. Тонны камня, под которыми погребены десятки людей. Такое происходит чаще, чем можно было бы ожидать. В этом есть что-то завораживающее и отвратительное одновременно. Уилл любит перебирать рисунки Лектера, но не очень любит эту папку - они лежат рядом. Но руки сами тянутся - перечитать, пересмотреть, убедиться. Однажды Ганнибал обронил, что подобное лишь доказывает утверждение о том, что все мы - люди - подобия Бога. Права церковь, правы священные книги, правы религии. Только Лектер говорит об этом по-другому. "Все мы подобия жестокого и сумасбродного ребенка. Но мы взрослеем, в отличие от любого божества". Уилл ищет правду в этих словах, но тяжело разглядеть ее после бутылки ликера, сквозь головную боль и алую пелену, застилающую глаза. Где она, эта правда? В том, что он боится не того, что убил женщину, не того, что принял ее за собственный кошмар, а того, что ему это принесло какое-то удовлетворение? Акт возмездия и правосудия? Может ли человек вершить правосудие? Трудно быть Богом. Уилл кривит губы, вспоминая книгу, из которой взята эта строка. Не может вспомнить.* Откуда вообще берется эта теософия с мрачным привкусом софистики? Когда нет сил даже подняться со ступеней - о чем же еще размышлять? Женщина тянет руки, ища спасения от собственного безумия, но упирается лишь в непробиваемую стену кошмаров агента, пришедшего за ней. Или. Женщина тянет руки, ища контакта, тепла, того, чего ей не хватает, чтобы играючи вывернуть длинный нож из дрожащей руки и мягко, почти нежно вонзить его под ребра. Как все было на самом деле? Кто знает. Уилл, пошатываясь, спускается по лестнице.

~*~

- Ты шел пешком? Знаешь, я рад, что сейчас не зима. Доктора Лектера сложно удивить чем бы то ни было, а уж Уиллом Грэмом, в начале четвертого утра стоящим на пороге дома - тем более. И в начале четвертого утра Ганнибал выглядит идеально. - Я взял попутку, - Грэм рассеяно оглядывает Ганнибала. - Вы не спали, доктор? Лектер качает головой, закрывая за Уиллом дверь. - Ключи остались в машине, - как-то грустно поясняет Уилл. Лектер понимающе кивает, внимательно, но спокойно наблюдает за тем, как Грэм нетвердым шагом проходит в кабинет. Он не говорит ни слова, подходя к стеллажу с аккуратно сложенными кожаными папками, перекладывает их, что-то ища. - Ты отлично рисуешь, - голос у Уилла надломленный и стеклянно-хрупкий, вот-вот сломается, выпуская на волю... что? Ганнибалу интересно. Уилл раскрывает одну из папок, медленно перелистывая плотные листы, ласкающими движениями проходится пальцами по оборотной стороне рисунков. - Я долго шел... - Ко мне? - у Ганнибала твердый и спокойный взгляд. - К тебе. И за тобой. Лектер ничем не выдает удивления или любопытства. Уилл смотрит устало, ожидая реакции, вопроса, признания, быть может. - Я подумал о том, что... Ганнибал подходит ближе, когда Уилл замолкает. - Я подумал... Уилл продолжает переворачивать листы и на каком-то из рисунков папка выпадает у него из рук. В пальцах остается только один лист бумаги - тот самый, на который смотрела Мириам Ласс перед смертью. У Уильяма зрачки разного размера - один заливает всю радужку, второй же сужен, даже чересчур, и глаза при этом блеклые, больные. У него мелко трясутся руки, и на лбу выступают бисеринки пота. - Cadmea victoria...** - Грэм отходит к столу, кладя рисунок на него. Лектер осторожно кивает, не скрывая удовлетворения, вызванного происходящим. - Почему нет ни одного рисунка с Мириам? - глупый вопрос, Грэм осознаёт это позже, когда последние звуки уже срываются с губ. Но Ганнибал отвечает не так, как ожидал Уилл. - Я рисую только то, что доставляет мне удовольствие, в том или ином эстетическом плане. - Разве она тебе не нравилась? - Я сожалею о произошедшем с ней. Дыхание учащается, биение пульса отдается в ушах набатом. Уилл царапает гладкую столешницу, пытаясь уцепиться за нее ногтями или пальцами, но скользкая поверхность легко уходит из вспотевших рук. Ганнибал подходит ближе, игнорируя отчаянно испуганный взгляд Уилла, не обращая внимания на попытки отстраниться. Уилл не видит Лектера, он видит кого угодно, но только не его. Лица сменяются одно за другим, каждое своим голосом рассказывая свою историю. Точнее, ту ее часть, которую Уилл успел застать, пусть бы и в своем сверхотзывчивом воображении - историю смерти и боли. Историю, которую он чувствует всем телом, которая, проезжаясь по нервам, как по струнам, возрождает в теле звук - крик. Он кричит, распахивая глаза, и видит, наконец, того, за кем пришел. Доктор Лектер, оплот его, Уилла, спокойствия. А за ним - только темная и гулкая бездна одиночества. Оглядываться Уилл боится. Он вытягивает руку с пистолетом перед собой, ловя в светлых глазах оттенок удивления, обеспокоенности, и нажимает на спусковой крючок, надеясь разбить хотя бы этот кошмар. Выстрел, один, другой. Уилл чувствует крупную дрожь, проходящую вдоль позвоночника, когда приходит осознание, что кошмар не кончается. Ганнибал подходит вплотную, привычным, слишком домашним и нежным, слишком сюрреалистическим сейчас движением запуская пальцы во вьющиеся волосы, наклоняется к его уху, шепча: - Джек звонил, говорил, что твой пистолет дал осечку и он отдал его на экспертизу. И что ты вряд ли приедешь сюда. Но ты приехал. Грэм хмурится, прокусывая до крови губу, цепляясь пальцами за плечи Ганнибала и сознанием - за ускользающую грань реальности. - Ты слышишь меня? Плохо. Очень плохо. Уильям почти по губам прочитывает вопрос, не слыша самих слов. Темнота опускается на разум медленно и мягко, но он не сдается: хрипло выговаривает слова, с большим трудом собирая их в связные предложения. - Я... я обещал тебе месяц... На то, чтобы уладить... твою... врачебную... практику... - Ганнибал касается губами лба Уилла, хмурясь, примерно прикидывая температуру, кладет пальцы на его горло - Грэм даже не вздрагивает, привычно запрокидывая голову, давая прощупать пульс. Потом дергается, стараясь отстраниться, но это непросто - у Ганнибала слишком крепкая хватка. - У тебя он будет... Но ты никуда не уедешь... Ганнибал кивает, кажется, почти не вслушиваясь в сказанное. - Тебе нужно было ехать или сразу ко мне, или в больницу, Уилл. И уж точно не стоило полночи идти через весь город. И пить. - Лектер легко подхватывает обмякающего Уилла под руки. - Совсем не стоило... _______ *«Трудно быть богом» — научно-фантастическая повесть Аркадия и Бориса Стругацких. **Cadmea victoria — лат. "Кадмова победа", победа, одержанная чрезмерно дорогой ценой и равносильная поражению, или победа, гибельная для обеих сторон.