kiss (me)

      Хансоль залипает. Конкретно и очень надолго. И висит, словно заглючивший компьютер, пока Сынчоль не пихает в бок с ну оочень выразительным взглядом. Хансоль тогда отворачивается и делает (пытается делать) вид, что ему интересно слушать Джису, вернувшегося после трехнедельных каникул в Лос-Анджелесе. Так интересно, что спустя полторы минуты он снова пялится на сынгвановские пальцы.       Сынчоль вздыхает аки умирающий кит и возвращается к попыткам засосать Уджи.       Хансоль завидует.       (резко перестаёт, когда на Сынчоля опрокидывают почти полный стакан пива)       (какая напрасная трата алкоголя)       У Сынгвана руки такие, что хочется целовать. Точнее, целоватьцеловатьцеловать, и иногда, может быть, слегка прикусывать выпирающие косточки, потому что их сотворил явно сам бог.       Как и всего Сынгвана, к слову.       Но Сынгван явно взглядов восторженно-умирающих в свою сторону не замечает. Во всяком случае, он мило переговаривается с Мингю, заразительно смеётся над любыми странными (как будто у Мингю они могут быть иными) шутками и медленно потягивает из своего бокала белое полусладкое.       Хансолю очень хочется курить, но он, вообще-то, не курит.       (ещё больше ему хочется целоватьцеловатьцеловать сынгвановские губы, слизывая с них вино, но       но этого он тоже, почему-то, не делает)       Хансоль продолжает смотреть, и у Сынгвана по позвоночнику мурашки проносятся вдруг и совершенно необоснованно. Он сглатывает вязкую слюну и бросает на друга взгляд, надеясь (непонятно на что) смутить его и прекратить уже пялится. Они в приличном обществе или где.       (судя по Уджи, засасывающему Сынчоля, приличное общество на их встречу в кафе позвать забыли)       Но.       Хансоль не отворачивается. Не отводит взгляд. Не смущается. Не хмурит брови. В общем, не делает ничего из того, что должен делать нормальный Хансоль.       (очевидно, что сегодня нормальный Хансоль покинул чат)       Зато вот от этого, странно-знакомого, внутри все слегка полыхает и дрожит, словно пламя свечи. Сынгван заливает внутри своего персонального пожара остатки вина и спустя доли секунды понимает, что это все. Конец. Пепелище. Развалины.       Хансоль облизывает губы и тянется через весь стол, чтобы кончиками пальцев коснуться слегка выпирающих вен на чужой коже.       Сынгван не дышит. Он умер и ему очень-очень (хорошо) плохо.       Бу чуть легкомысленно отшучивается от друзей, испугавшихся, когда он резко вскочил на ноги, едва не перевернув стол (а кто сказал, что пить легко?) и спешит убежать подышать воздухом.       Почему он убегает в маленькую туалетную комнату на другом конце зала, не понимает никто из собравшихся. Но не в том они состоянии, чтобы задумываться над столь сложными ходами.       Вода из крана бежит прохладная; Сынгван смачивает виски и выдыхает. Хансоль, не пойми как появившийся за спиной, смеется своим низким смехом, и Сынгван зарекается пить, потому что.       Потому что целоваться, когда в твоей голове звезды танцуют румбу, очень тяжело.       Самому танцевать тоже хочется, но Хансоль, слава богу, держит крепко. У него вдруг сильные руки и широкие плечи; Сынгван цепляется то за них, то за расстегнутую рубашку (или это он её расстегнул? Непонятно), дышит едва-едва и прижимается ближе. Хансоль вдруг тянет его за запястья, отстраняется от губ и — о боже, душа Сынгвана покинула чат — касается губами тонкой кожи.       Бу вдруг понимает, что умирать, оказывается, очень приятно.       Хансоль слегка покусывает его пальцы и улыбается так, что желудок сводит. Приятно до боли.       Он выпускает руки хёна, чтобы тот поместил их вокруг шеи Чхве, прислоняется лбом, к которому от жары прилипло несколько светлых кудряшек, ко лбу Сынгвана и хрипло поет:       — Просто давай дружить с тобой, в губы давай дружить*.       Сынгван смеётся и ловит последнее слова губами.       (все в лучших традициях, как говорится)