Lee Summer

Тэён в ответ молчит. Отчасти, потому что говорить так же — легко и естественно, словно не в зависимости от другого человека признаёшься, а просто дышишь — он не умеет. Отчасти — потому что боится. Боится спотыкнуться о неопытность и прозвучать нелегко и неискренне. Боится, что Тэн уловит нотки лжи в его голосе, даже если обронены они будут волнением, а не вымученным желанием ответить взаимностью в отсутствие чувств, эту самую взаимность подкрепляющих. Поэтому Тэён молчит. Молчит долго, отчего сам же начинает нервничать и краснеть. Он ждёт, что Тэн нарушит тишину — так же легко и естественно, как он это умеет, нарушит неловкость мгновения, очистив его для чего-то нового. Тэён клянёт себя за (трусость) нерешительность, а Тэн (словно) нарочно вторит его молчанию — мучает, пытает. Их обоих. А устав от пустоты, достаёт свой мобильник и принимается живо листать ленту в соцсети... Пока Тэён сгорает под гнётом ответственности, которую он на себя взвалил и, кажется, не вывозит. — Ха! — выискав в ленте нечто примечательное, Тэн чуть ли не искрится. Просто "Ха!", а Тэён не сомневается — Тэн специально это. Макает его носом в собственную несостоятельность — его, человека, которому сказали, что пойдут за ним хоть куда, а он в ответ промолчал. — Вот она, карма, отхлебни своей долюшки, мужик. — О чём ты? — Вынырнув из летаргии, Тэён решается подойти ближе. Кладёт подбородок на чужое острое плечо и всматривается в экран чужого смартфона. Он не надеялся увидеть там что-то примечательное. Он думал, Тэн лишь хотел обратить на себя внимание (глупый, будто не знает, что всё тэёново внимание и так с ним). Он ошибся. Щурясь сквозь сумерки, переливчато мерцающие от свечения экрана, читает вслух: — Очередной скандал в сети лагерей Lee Youth. Воспитанница лагеря для девочек номер восемнадцать обвинила вожатого лагеря для мальчиков номер семнадцать в преследовании и домогательствах. Что... О чём речь? Ли Хару, самая яркая (единственная) блондинка и, по совместительству, певица из LY-18, выступила с заявлением, что вожатый Цянь Кун во время его визита в женский лагерь проявлял по отношению к ней неоднозначные знаки внимания, а получив вполне однозначный отказ, продолжил преследования уже на расстоянии — через соцсети и мессенджеры. — Это же ложь, — цедит Тэён. — Он от неё бегал, как от огня, даже номер телефона сменил, а она... — А она — обиделась. Бабы — они такие, даже самые мелкие из них. Надеюсь, ты уже оценил выигрышность своего нового положения? — Тэн, извернувшись так, чтобы не зацепить подбородком чужой щеки, подмигивает в пустоту. — Нового положения? — Тэён поднимает голову и разминает позвонки. — Ты знаешь, о чём я. О мире без девок... — Иногда ты бываешь несносен. — Только лишь иногда? — Да. Не всегда. Порой он покладист, податлив и мягок, как пластилин — лепи, что хочешь. Но чаще — упрям и твёрд, как кремень, без тесака не подступишься. А грубой силы он не любит, вот и приходится либо мириться с его несносностью, либо терпеливо выжидать, когда та сменится манкой покладистостью. Одним словом — не соскучишься. Но как ему всё это объяснить, если совсем недавно, вот буквально минуту назад, не нашёл в себе смелости и для банального "Я тоже хочу быть с собой"? — Не переживай. Я знаю — у тебя это ситуативно. Ты медленно меняешься. Медленно, но верно. — Тэн снисходительно кладёт ладонь на его щёку и тихонько улыбается. — Не кори себя. Я знаю: быть честным — очень сложно. Ты промолчал, а это лучше, чем если бы ты соврал... — Прости... — Тэёну обидно до слёз. Он сдерживается — пока тэнова ладонь, сухая и ледяная, покоится на его горящей щеке, проявлять досаду он не рискнёт. — За что? Побрейся лучше. А то со всей этой беготнёй, с турниром, с процессом, ты себя совсем запустил. А вот это уже пострашнее обиды — словно ошпаренный, Тэён хлопает себя по другой, свободной щеке, попутно припоминая, когда он в действительности в прошлый раз брился. Вспомнил сразу — перед их первой совместной ночью в его комнатке. Не так уж и давно... А будто бы целую жизнь назад. Когда он брился в прошлый раз, он был ещё совсем другим — толком не знал ни Тэна, ни себя, ни того, что между ними. Тэн прав: он меняется... — Ты правда не обижаешься? — Даже учитывая вопросительный знак в конце фразы, Тэёну так легко произносить эти слова. Он уже знает — Тэн не обижается. Если бы обиделся — не стал бы скрывать. Он не такой — не юлит, не играет, поэтому с ним так легко, несмотря на всю его многоликость и несносность. — Правда. А сейчас отправляйся к себе. И я пойду на боковую — устал, как чёрт. Уже в доме Тэёну не до сна: мелкие бугуртят допоздна, никак не желая рассосаться по спальням и задать дружного храпака; мысли бьются о стенки черепа и друг о друга. А бритва в руке помнит своё дело и уверенно орудует, преображая физиономию в зеркале из осунуто-сизой в осунуто-гладкую.

***

— Ты такой везунчик, Цянь Кун, что у меня слов нет, как это описать. А ну, признавайся — у тебя в родне колдуны да знахари? Наколдовали тебе удачу в делах по всем фронтам? Не верю я, что тебе просто так повезло. Тэн к завтраку опоздал и занимает своё место за вожатским столом последним. Коленом отпихивает стул, чтобы протиснуться, а в руках крепко держит до краёв полную чашку с мюслями. Маневрируя, умудряется ещё и тараторить — болтовня у него сегодня вместо приветствия. — Может, это у тебя в роду колдуны, таец, а у меня отец — член партии! — Кун шутки не понял, но рад наконец обсудить что-то ещё, кроме своей внезапной славы. Наивный. — У меня-то точно колдуны были — это не секрет. Да только твоего везения я отродясь не знал... — Отшутившись, Тэн принимается за мюсли. По всему видно: он сегодня в благостном расположении духа. Тэён наблюдает за ним с противоположной стороны стола и, потирая гладкий подбородок, довольно улыбается. Ему всегда приятно, когда другим хорошо. — Мог бы и не издеваться, Читтапон. Человеку и без тебя хреново, — вступается Джонни. — Я и не издеваюсь, — Тэн рад откликнуться. — А правду говорю. Ещё вчера весь интернет пестрел обвинениями в харасменте, а сегодня уже тишь да гладь да божья благодать. Как с гуся вода! Не всем, а точнее сказать — никому ещё не удавалось отмываться от подобного за одну лишь ночь! Тэн прав: поутру все ожидали, что список скандалов LY-17 пополнится ещё одним. Все понимали, что обвинения вожатого ложные, но кому какое дело — наученные опытом его предшественников, в благополучный исход событий уже никто не верил. А зря: поутру сама Ли Хару выступила с опровержениями своего вчерашнего заявления. — Мне звонила Сомин, — делится информацией Тэён. — Вожатая из того лагеря. Мы с ней на связи из-за Чэнлэ — в её отряде была девочка с подобными симптомами, помните? — Коллеги несмело кивают, из чего Тэён делает вывод, что детали того дела уже давно все запамятовали, да это и не важно: — Она сказала, сперва они всем своим педсоставом хотели выступить в защиту Куна. Но этого и не потребовалось — Ли Хару затравили в отряде. Девочек пришлось разнимать, с обвинительницей провели воспитательную беседу. В итоге она забрала свои слова обратно: удалила все посты и публично извинилась. — Кто-то назовёт это "её заставили", — не унимается Тэн. — Никто её не заставлял! Ведь это ложь! Я до неё и пальцем... Да вы и сами знаете — я и близко к ней не подходил! — Кун вертится на стуле, как в задницу ужаленный, и краснеет-краснеет-краснеет. А Тэён ловит себя на мысли, что впервые видит на этом скуластом миловидном лице такие искренние эмоции. — Да остынь ты. Все знают, что это ложь. Но оболгать здесь успели многих, а так легко проскочить, не задержавшись в жерновах мясорубки надолго, сумел только ты... — Ты так говоришь, будто я виноват! Я уже готовился идти в суд! Я... я... Ночь не спал! — Кун захлёбывается праведным гневом, и кое-кто из пятиотрядников, сидящих к вожатскому столу ближе остальных, уже не скрываясь косится на вожатого. — Думал — всё! Теперь и меня под процесс... — Успокойся. Обошлось же. — Тэён глазами подаёт ему знак, мол — остынь, дети смотрят. А сам не перестаёт удивляться: человек, который за всю смену не демонстрировал ничего, кроме ленивой усталости и нарочитой отстранённости от чужих разборок, ныне таким негодованием пышет, что диву даёшься... Вот ведь, жизнь — доведёт кого угодно до белого каления: хоть непробиваемую Джису (кстати, где она? в столовой её не видать), хоть хладнокровного китайца, сына члена партийного... — Да. Тэн прав — повезло. — Кун делает глубокий вдох, потом ещё и ещё — словно не за обеденным столом сидит, вдыхая ароматы свежеприготовленной еды, а на кушетке в кабинете психотерапевта, дыша в бумажный пакетик. — Повезло, согласен. И ещё... Что ещё — так никто и не узнал. Кроме Тэёна. Не договорив, Кун запихивает в рот побольше каши, что остальными воспримается как повод перевести разговор на другую тему, а именно — на сегодняшние полуфиналы. И только покончив с завтраком, выскользнув из столовой, по привычке — через кухню, и устроившись на заднем дворе с сигаретой в зубах, Тэён наконец получает остаток фразы себе в лицо. И в самое сердце. — Ли, ты прости. — Кун появляется из-за угла — видимо, бродил вокруг столовки, карауля коллегу, пока не догадался проверить здание с тылов. От такого нахрапа Тэён прикусывает фильтр, безнадёжно его зажёвывая, закашливается подступившим к ноздрям дымом и, смахнув накатившие от удушья слёзы, находит в себе силы удивиться уже вербально: — Божечки, дружище, за что это ещё? — За то, что поверил, когда медсестра на тебя клеветала... То есть, не то чтобы я поверил — скорее поленился задуматься. Ведь это так просто — поверить чьим-то словам, не вдаваясь в подробности... А когда вчера я увидел эту... брехню в интернете, чуть с ума не сошёл. Всё понять не мог — как такое возможно? Просто взять человека и огульно оговорить? Вспомнил тебя, вспомнил, как сам легко повёлся на чужие россказни. И понял, что таких, как я — большинство. И это большинство сейчас так же легко поведётся на россказни той малявки, а меня даже не спросят... — Это хороший урок, правда? — Тэён не в силах удержаться от поучительных интонаций, за что тут же себя корит. — Брось, я и не думал обижаться. Никто не знает, как бы я себя повёл на твоём месте. Так что случившееся — и со мной, и с тобой, и с лагерем в целом — урок нам всем. Ты только... Он замолкает для очередной затяжки, а Кун нетерпеливо заглядывает ему в глаза, для чего ему приходится чуть склонить голову и задержать дыхание, дабы не захлебнуться в терпком дыму: — Что? Что только? — Только не мсти ей. Девчонка ведь молоденькая, глупая. Начиталась всякого в интернете, наобщалась с подругами по разуму — те её и надоумили. Сейчас тема харасмента на слуху, и все кому ни лень... А, да что я тебе объясняю! Ты и сам всё понимаешь. Короче, ей уже и одноотрядницы, и вожатые мозги вправили — Сомин сказала, она искренне раскаивается... Так что просто забудь. Не начинай войну — не спугни удачу... — Я и не собирался, — Кун жмёт плечами. Как Тэёну показалось — с облегчением, словно ожидал услышать от коллеги нечто более гнетущее. — Я свой урок усвоил, надеюсь, и она свой — тоже. Тэён молча докуривает, избавляется от осиротевшего фильтра путём погребения того у забора под лопухом и подытоживает: — А сейчас, пойдём-ка тренировать — мелкие, небось, заждались!

***

Лишь доковыляв до площадки, лишь посчитав ребят и построив на разминку, лишь присев на тренерскую скамью и сощурившись на восходящее солнышко, какое-то слишком холодное и далёкое сегодня (или так только кажется?), Тэён осознаёт: это последняя полноценная тренировка. Его, ребят, их общая. Вечером первый полуфинал, в котором через одного страдающие кариесом "Волки" Юты сразятся с натасканными рвать врага в клочья ребятами Тэна, завтра — второй полуфинал, в котором "Драконов", давно уже не огнедышащих, ждёт встреча с другой командой пятого отряда. Матчи за третье место в текущем турнире было решено пропустить — из-за съехавшего в неспортивную сторону графика, на них в сетке лагерных событий просто не осталось места. И Тэён не удивится, если финал, назначенный тренерами на тридцатое августа, объединит на площадке пятый отряд полным составом. Тэёну немного стыдно, ему кажется, будто он совсем потерял веру в своих ребят, но ведь причины разувериться у него есть... Вон они, бродят по игровому полю и вокруг, ожидая указаний старшего. Вот Чэнлэ отирает скамью, не выпуская мобильник из рук. Сегодня он хотя бы при форме, но готов ли выйти на площадку — вожатый не знает. Джисон от друга не отходит ни на шаг, то и дело они перешёптываются — не иначе, эти двое что-то замышляют. А если припомнить все их предыдущие замыслы, появляется повод для закономерного беспокойства. Вот Хэчан, с мячом наматывает круги вдоль боковых, останавливаясь для броска под каждой корзиной. И неизменно, бросив мяч, закашливается. Щёки, с каждым днём всё ярче демонстрирующие своё присутствие на округлой мордахе, как бы намекают — он поправился, уже почти, но одышка, облюбовавшая пацанские бронхи, всё ещё не торопится его покидать. Джехён после процесса и вовсе сам не свой. Куда-то делась вся его удаль. От Тэёна не укрылось, что Чон даже не тренируется теперь после обеда — проводит тихий час, запершись в своей комнате. Чону и Доён честно разминаются — разложив ноги вдоль скамей, тянут связки. То же самое делают и Ренджун с ВинВином — с одной лишь разницей: эти свою разминку ещё и на камеру снимают. Замерев в поперечном шпагате, шаман умудряется несколько раз поменять перед объективом выражение лица, то грозно нахмурившись, то губы растянув до предела. А Юта всё тот же — загадочная отстранённость не покидает его уж который день, а причин её Тэён не знает. Зато знает точно: дело это серьёзное, раз отвлекло капитана "Волков" от самого важного — от команды, турнира, результата. Тэён лишь надеется, что дело не в здоровье и не в девушках, потому что нет ничего важнее здоровья и ничего отвлекательнее девушек... Особенно для таких скромных парней, как Юта. Тем временем бывший капитан "Драконов" отрабатывает обводку под кольцом — в этом нехитром деле ему помогает Джемин. Оба слишком увлечены своим занятием. Слишком — потому что притворяются. На самом деле, все их мысли поглощены чем угодно, только не предстоящей тренировкой, игрой, финалом... Отрешённость читается на загорелых лицах, проскальзывает неверной дёрганностью в сиюминутных микродвижениях, зажёвывается словами на обветренных губах. Чтобы (подслушать) узнать, Тэёну приходится слегка напрячь слух. — Марк, я ж говорил тебе — не заходи в интернет. Удали свою Инсту! Зачем она тебе? — Не все такие, как ты, Нана. Не все могут, как ты — жить без соцсетей и без друзей в реале. Я так не могу... — Значит, тебе меня мало? Мало? — Да тихо ты! Вожатый рядом — ещё услышит... Не мало. Просто... — Просто я знаю, что вчера ты общался с каким-то хмырём из Канады. Уже подыскиваешь мне замену? — Джемин чеканит слова в такт отбивке мяча по покрытию. — Нана, ты... ревнуешь? И... ковыряешься в моём телефоне? Нана! — Ты сам сказал мне пароль. Сказал, что тебе нечего от меня скрывать. Что — уже передумал? — На "передумал" Джемин лупит ладонью особо сильно, и мяч, отбившись от покрытия в очередной раз, чуть было не рикошетит малому по подбородку. — Не глупи. Тот парень, с которым я переписывался — мой кузен, сын маминой сестры. Я тебе о нём не рассказывал, потому что сам никогда его не видел — он-то родился в Канаде. Но когда я туда перееду, мне не помешают хоть какие-то знакомства, и мама сказала написать ему... — Когда переедешь? Очередной удар мяча ставит точку в отработке обводок. Мяч отскакивает в сторону и уползает под скамьи. Его никто не ловит. — Нана, если ты ковырялся в моих соцсетях, то сам видел, что обо мне пишут. Я... Я не смогу здесь жить. — Поэтому я и говорю тебе — сноси на фиг свои соцсети и живи спокойно! Хейтеры у тебя всегда были. Ты — сын богача, они всегда будут! Ты что, этого не понимаешь? Ты пойдёшь на поводу у каких-то уродов из интернета, которые желают тебе смерти, и бросишь всё, что у тебя есть? — У Тэёна сердце сжимается: подо "всем" персиковолосый ведь подразумевает не деньги — себя. Покинь Марк страну, деньги от него никуда не денутся, а Джемин... — У нас... — Лучше ты заведи себе аккаунт, и мы будем общаться, а когда всё утихнет, я вернусь. — Мы уже обсуждали это, — Джемин грустно выдыхает. — Я не смогу просто смотреть, как ты будешь устраивать свою новую жизнь... Без меня. Ма говорит, нам, нищебродам, не место в Инстаграме. Я того же мнения. Я не говорил тебе, но не завожу аккаунт, чтобы тебя не подставлять. К тому же, мой папаша... Стоит мне засветиться в сети где-нибудь в комментах под твоими фотками, и они мигом раскопают про меня... всё. На тебя выльется ещё больше хейта. Я-то переживу, а... — Нана, прости, я не подумал. Это нечестно! Почему мы не можем нормально жить, просто встречаться, и в реале, и в сети... Несправедливо! Всё против нас! — Марк, Марк, потише... — Джемин хватает парня за запястье и с опаской косится на Тэёна. — Кажется, вожатый всё слышал... — Жаль вас прерывать, парни, но я вынужден напомнить: вы на баскетбольной площадке. И вы здесь не одни. — Простите, Ли-сонсенним, — выжимает из себя Марк, вспыхивая от стыда. Эх, знал бы он, сколько раз вожатый уже становился невольным свидетелем их с Наной сердечных бесед. Знал бы — от стыда бы сгорел. — Почему некоторым всё, а другим — одни проблемы? — Не унимается Джемин. В чью сторону направлено его негодование, от вожатого не утаить — слишком выразительно малой пялится на капитана "Драконов". А тот, увильнув подальше от площадки и прижав к уху трубку смартфона, поодаль от трибун, одноотрядников и любопытных глаз меряет длиннющими конечностями расстояние между кустами. — Собирайте всех, будем играть тренировочный матч смешaнным составом, — командует Тэён, обращаясь и к Марку с Джемином, и ко всем сразу. — А я схожу-ка за Юкхэем, а то, кажется, он совсем от рук отбился... Чем дальше вожатый отходит от площадки, тем глуше стук мячей и тише разговоры. Чем ближе он к Лукасу, тем отчётливее понимает — капитан сейчас увлечён чем угодно, только не текущим турниром. Впившись в трубку пальцами, он вдавливает её в ухо, будто пытается себе ею череп проломить, и шепчет в микрофон с несдержанным придыханием. Вожатого, что от него уже на расстоянии вытянутой руки, он даже не замечает. — Сама решай, я не могу тебя ни заставить, ни отговорить... Если родители тебя отпустят в Китай, будет здорово... Нет, ты должна подать документы в тот же универ, иначе всё это не имеет смысла... Почему? У тебя уже есть два предложения. Если ты сама себя предложишь в Гонконг, тебя возьмут. У нас там любят иностранцев, особенно спортсменов. Вот значит как: тайный альбом с фоточками сам по себе, а планы на совместное будущее — отдельно? Тэён не сомневается — Лукас болтает с девахой метр восемьдесят. Ибо больше не с кем — в этом он тоже не сомневается. Лукас — парень видный, но конкретный. По мелочам не распыляется, и деваха ему под стать. — Юкхэй... — Я тебе перезвоню на тихом часу! Пока! — Лукас так старается сбросить звонок поскорее, так судорожно жмёт на кнопки вспотевшими пальцами, что аппарат выскальзывает из его ладони и летит в траву. Хорошо хоть не на камни! Лукас суетливо подбирает телефон, обтирает землю с экрана о собственную штанину и прячет его в карман. — Ли-сонсенним... А что — тренировка уже началась? — Уж давно как. — Простите. — Лукас отвешивает неуклюжий поклон и делает шаг к площадке, но вожатый вовремя перехватывает его за руку. — Ли-сонсенним? — Лукас, что происходит? — Тэён смягчает строгий тон вялой улыбкой. Он не может допытываться до воспитанника по делам личным, но Марк с Джемином своими ревностными взглядами в адрес капитана убедили его: дело отнюдь не в личном. Или, по крайней мере, не только в нём. — Мне предложили спортивную стипендию в Гонконге. — Выдаёт Лукас на одном дыхании и как-то сразу обмякает, расслабляются его плечи, а напряжённые руки безвольно повисают вдоль боковых швов. Будто признался в государственной измене, и теперь совесть его чиста... А судьба — печальна. — Так это же хорошо? — Тэён не пренебрегает вопросительными интонациями, хотя сам понимает: когда предлагают спортивную стипендию, это сулит лишь одно — несколько лет игры за университетскую сборную и диплом престижного вуза не самого последнего города на выходе. — Чего хорошего? Я хотел в профспорт идти. Мне эти дипломы нах... Совсем не нужны! — Лукас в сердцах сплёвывает — кажется, у него новая привычка. — А студенческая лига — эта кабала. Из неё в профкоманды почти не набирают: уж Вы-то знаете — там предпочитают или состоявшихся профессионалов, а если молодых — то сразу со школы, чтобы без обязательств перед университетами... Но ко мне из профлиг пока никто не обращался. И я не знаю, что делать... — Не знаешь? — Тэён хитро улыбается. — А зачем тогда уговариваешь подругу поехать вместе с тобой? — Я не уговариваю — она сама захотела! Она всё равно планировала на экономический поступать, но не знала, как увязать это со спортом... А у нас её примут — я уверен! — Вот видишь — ты уже и сам всё решил. А насчёт профлиги не переживай — у тебя впереди целый год в школе, всё может измениться, да и предложения приходят только весной... — Тэён задумчиво кивает облакам, погрузившись в воспоминания. Когда-то и его самого на мартовском рекрутинге отобрали в команду, буквально выдернув со школьной скамьи — ему даже экзамены экстерном пришлось сдавать. А после сезона в лиге — сразу в сборную. И сейчас, в свои двадцать пять, он отчётливо понимает, что отдал бы всё за возможность учиться, а не только играть. Но тогда, в свои восемнадцать, его мнения никто не спрашивал — ни родители, ни тренеры, ни врачи. Да и было ли оно у него, это мнение? Глядя на Лукаса сейчас, он очень в этом сомневается. — А если даже не пригласят — тебе же лучше. Поверь, одним профспортом сыт не будешь. Максимум до тридцати шести — а потом ты инвалид, на таблетках, без диплома об образовании, а хуже всего — ты ничего не знаешь о мире, кроме того, что успел подсмотреть из окна командного автобуса, пока колесил по выездным играм. Ты можешь сейчас со мной не соглашаться, но образование в жизни очень важно... Тэён насмотрелся на таких сорокалетних ветеранов, которые в лучшем случае сдавали на тренерскую квалификацию, но чаще — спивались или проживали остатки дней за счёт накоплений и поддержки семьи. Отчасти личная наблюдательность и заставила его поддаться на уговоры господина Кима, с которым Тэён с юности частенько пересекался на околоспортивных мероприятиях в столице и успел завести доверительные отношения. Поддался, не встретив поддержки ни среди однокомандников, ни среди тренеров, ни даже... Он противопоставил себя системе, в которой просуществовал всю сознательную жизнь — недолгую, молодую, но яркую. Он выпал из системы тренировок, разъездов, квалификаций и игр, и тут же попал в другую — систему офисных переговоров, деловых брифингов и шумных фуршетов. Променял трусы и майку на костюм с галстуком. Он не жалел тогда — не жалеет и сейчас, когда обе системы уже стали для него прошлым, а сам он подвис в вакууме в полном непонимании, куда двигаться дальше. — А как же Вы, Ли-сонсенним? — В голосе Лукаса ни раздражения, ни вызова — ему просто интересно. — Я ушёл из спорта в двадцать три. Предложили хорошую работу в столице... То есть, тогда я думал, что хорошую. — А как же родные? Они не были против? А Вы? Не жалеете? Не скучаете по игре? — Лукас пытает вожатого, а обращается к себе: в ответах старшего он жаждет услышать отзвуки собственной правды... — Родные... Не обрадовались. — Отец до сих пор считает Тэёна неудачником и предателем, сменившим вой трибун на жужжание офисной техники, а после и вовсе скатившимся к работе с детьми. А мама была рада, что он ушёл хотя бы не по здоровью — не успел обзавестись травмами, что тянули бы из него деньги всю оставшуюся жизнь. И больше она ничему не радовалась. Вот уже два года, как его общение с родителями сводится к эпизодическим телефонным звонкам. Он никому об этом не рассказывает и не собирается. Потому что хочет верить, что это на самом деле не так уж и важно. — А я... Ностальгирую. Скучаю — конечно. Но не жалею, нет. И ты не жалей. Особенно о том, что ещё не случилось. — Спасибо, Ли-сонсенним. Тренировка начинается с заметным опозданием — начинается со свистка, в который Тэён выдувает всю свою грусть. А ведь сам-то он как раз жалеет о том, что не случилось. У него с ребятами ещё три с половиной дня общих, а он уже как будто с ними попрощался.

***

Ощущение (скорой) (очень скорой) уже почти свершившейся разлуки к вечеру только усиливается. Впервые детям приходится заканчивать вечерний матч под искусственным освещением. Если в предыдущие недели солнце, уже изрядно ослабевшее и спешащее покинуть небосвод не в пример раньше себя же июльского, всё же дослуживало верой и правдой до финального свистка вечерних игр, то сегодня, окончательно на всё плюнув, ушло раньше, прощально сверкнув светло-алыми лучами из-за пожухших синеватых макушек. Последнюю четверть полуфинала "Волки" и команда пятого отряда доигрывают под электрическим светом. Двух мощных ламп, уменьшенных копий стадионных, хватает с лихвой, чтоб осветить само действие, но, будучи развёрнуты своими белыми панелями на площадку, они сокрыли в вечерней полумгле трибуны, проведя чёткую границу между игроками и всеми остальными. Тэён наблюдает за окончанием игры, утопая во внезапно поглотившей его тени — кажется, она стёрла его вовсе, сделав невидимым для всех, для мира. Его и Тэна тоже, который не спешит предаваться меланхолии — следуя своей привычке, носится вдоль боковой, периодически врезаясь в пустующую тренерскую скамью и костеря своих парней на чём свет стоит. Костерит зря. Или наоборот? Команда Тэна выигрывает с разрывом в пять (триумфальных) (уверенных) очков и выходит в финал. Тэн становится единственным помощником тренера, у кого на данный момент, за два дня до итоговой игры, есть все шансы сделать финал полностью своим. "Волки" вылетают. Тэён обескуражен. — Не расстраивайся, хоть вы и просрали, но у тебя больше всех мячей. Я считал. — Чэнлэ нагоняет стремящегося поскорее скрыться от чужих глаз Джисона и подбадривает его, как умеет. И становится чуточку легче. Отчасти от того, что Джисон и впрямь установил очередной рекорд по отправленным в корзину мячам — несмотря на украденные из расписания тренировочные дни, несмотря на все неурядицы, он не утерял сноровки и продолжает уверенно прогрессировать как бомбардир. Отчасти — оттого, что Чэнлэ и впрямь считал. Тэён успел заметить, как, развалившись на скамье во втором ряду, тот водил зрачками вслед за стремительно перемещающейся по площадке фигурой друга, загибая пальцы и немо артикулируя числа. Чэнлэ возвращается к жизни. — Ну вот, теперь нас все зачморят. — Чону решает задержаться у игрового поля, выбрав уголок потемнее и зазвав туда своего бессменного менеджера. — Я думал, если мы выиграем, можно будет сделать пост... Конечно, речь о его аккаунте. "Все" для него — подписчики. Он ещё не шагнул за ворота, а уже вовсю примеряет на себя стандарты своей новой жизни. — Сделаем другой пост. Типа мы так расстроены проигрышем... Все тебя пожалеют. Ты же умеешь строить жалобные глазки! — Доён, как всегда, даёт дельные советы. Расположившись по соседству от скрытой сумраком тренерской скамьи, они беззастенчиво обсуждают дела насущные — дела, в которых уже нет места спорту, только спортивному антуражу. Мимо проходит Джехён. Не в пример остальным молчалив и понур, он не задерживается даже для обсуждения матча — спешит убраться поскорее, утонув в синеватых сумерках. Он расстроен поражением — злоба на его губах читается напряжённым прикусом. Но ещё больше он расстроен скорым расставанием с дамой сердца — боль от его неминуемого приближения читается в тёмных глазах застившей их беспросветной пеленой. — Обидно, что вы проиграли. Хотя, с таким капитаном... — Ренджун встречает ВинВина на одной из тропинок, ведущих прочь от площадки. Как зритель, он тоже имеет своё мнение. — Когда Джехён сфолил и отправился на скамейку, а потом, когда сфолили уже против Джисона — он молчал. Будто его это не касается. Будто это не его команда! Накамото просто наплевать! Друзья удаляются, а Тэён разминает отяжелевшие плечи, лениво тянется. Залитая электрическим светом площадка уже почти полностью опустела. Лишь одинокая фигура маячит на противоположной стороне, бесцельно слоняясь вдоль скамей. Это и есть капитан. В очередной раз хрустнув шейными позвонками, Тэён выползает из тени и шагает через игровое поле, разрезая светлый прямоугольник упрямыми шагами. Пока идёт, гонит скорбные мысли. Он ведь даже не созвал ребят после игры для утешающей речи. Или хотя бы для нагоняя. Лишь кивнул каждому после свистка и был таков. Предпочёл остаться в тени, когда они нуждались в утешении. А кто-то — и в нагоняе. Но он просто не посчитал нужным — игра была так плоха, что обсуждать её не имело смысла. Ибо плоха она была не из-за утраченной техники, судейских ошибок или банальной неудачи, а потому что капитан сделал её такой. Накамото просто наплевать — как верно сказано. Тому самому Накамото, что в самом начале турнира истерил по поводу расхлябанности в волчьих рядах, принимая каждый промах своих игроков как гвоздь в крышку собственного гроба. Что же случилось? Подойдя к японцу, Тэён вглядывается в его лицо и читает спокойствие — выражение, что прежде так редко гостило на этой смазливой неотёсанной мордахе. Неужели... Юта Джаз взял свою жизнь под контроль? Научился приручать эмоции, слова и даже мимику? Это возможно. Но просто так такие метаморфозы не происходят. Должны быть причины, и Тэён намерен их выведать. — Простите, Ли-сонсенним. — Завидев вожатого, Юта лихо откланивается. Красноту, захватившую его щёки, не скрыть ни тенью, ни мертвецки бледной подсветкой прожекторов. — Мы проиграли. Я виноват. Вот так — он ни вожатому не оставляет шанса обвинить себя, ни себе — оправдаться. Винится сам — во всём и сразу. — Юта, что происходит? — Тэёну не нужно притворяться, чтобы выглядеть расслабленно и звучать дружелюбно — оно так само собой в этот раз получается. — С каких пор команда перестала тебя интересовать? Совсем недавно ты жаловался Юкхэю... — Поняв, что сболтнул лишнего, Тэён заминается: пусть сам он уже и привык быть вездесущим свидетелем чужих драм — невольным, если так разобраться. Но зачем же смущать малого своей осведомлённостью? — Совсем недавно ты готов был поубивать парней за неслаженную игру, а сегодня... Юта, вы играли плохо. И даже тот факт, что команда вожатого Читтапона играла хорошо, вашей плохой игры не отменяет. Вы вылетели за шаг до финала. Твои ребята расстроены. Возможно, даже взбешены. А ты спокоен. Извини за прямоту, но ты и в обычные дни редко бываешь спокоен, а сегодня — день полуфинала последнего турнира смены... Твоего последнего турнира в этом лагере. Скажи, что происходит. Я просто хочу быть уверен, что всё в порядке — обещаю, ругать тебя не буду. — Лучше поругайте, вожатый. Я заслужил. Не знаю, как в дом вернусь. Как посмотрю ребятам в глаза... Они ведь все меня винят — пусть и не говорят открыто, но я же вижу. Они правы. Я капитан, и я не справился. Просто... Вы же знаете — я не умею притворяться. — Знаю. Это-то и сбивает с толку... — Мы решили поступать вместе. — Поступать? Куда? С кем? — Тэён окончательно запутался. — С... моей девушкой. Из LY-18. Тэён конечно помнит не по-баскетбольному низенькую и пухленькую круглолицую с веснушками, но о том, что с Накамото они до сих пор на связи, да ещё, судя по всему, связи тесной, он даже не догадывался. Вот ведь! Не в пример Лукасу — Юта действительно не умеет притворяться. А потому, зная за собой эту черту, научился превосходно скрываться. Чтобы не приходилось врать, особенно когда знает, что соврать толково всё равно не получится, и чтобы не выдавать правды, особенно когда она для него — нечто личное, он приноровился тихариться и преуспел! — И что же... — Тэён теряется: с девушкой их дорожки никак не могли сойтись, ведь Юта — иностранец, а учёба в Корее никогда не входила в его планы. — Она хотела поступать в Сеульскую спортивную академию на тренера. А я уговорил родителей отправить меня в Америку — тоже на тренера. Если за ближайший год больше никуда не позовут, конечно... — Америка — кто бы сомневался. Не питая иллюзий, Юта готов идти на тренерский, оставив мечты об НБА — лишь бы зацепиться в Штатах. Трезвости такого подхода даже не верится. Юта — он же не такой, он не умеет думать на два шага вперёд... — И когда я ей сказал, она поговорила со своими родителями... Короче, они согласны тоже её туда отправить. Учёба платная, но для иностранцев там хорошие условия. Вот мы и подумали... Подумали они. Да они уже всё решили! Юта, честный и предсказуемый, просто не способен сосредотачиваться на двух вещах одновременно. Как только на горизонте замаячила Америка (с девушкой впридачу), "Волки" стали для него прошлым. — Эх, скажи ты мне об этом пораньше, я бы снял с тебя капитанские обязанности, раз они тебе больше ни к чему. — Тэён просто так это ляпнул — для красного словца. Ведь заменить японца всё равно не на кого: ни в одном из волчат вожатый не видит ему достойного конкурента. — Я виноват, Ли-сонсенним. — Поговори с командой. Они имеют право злиться на тебя, но команда всё-таки не из одного капитана состоит. Сможешь? — неуверенно вопрошает вожатый. — Смогу, Ли-сонсенним. — А вот Юта вполне уверен. Кажется, он наконец сделал свою жизнь полностью своей. Незаметно для окружающих, неожиданно для себя самого, Юта повзрослел.

***

Вторую серию полуфиналов было решено провести до обеда — ребята жаловались, что играть при электрическом свете им было неудобно, и тренеры пошли на уступки. Так, без шанса на дополнительную тренировку, в одиннадцать часов утра, двадцать девятого августа, на пятой площадке встретились в сложнейшей борьбе "Драконы" и смертники вожатого Тэна. — Финал будет мой. Весь, — так Тэн сказал Тэёну за завтраком. Умудрился прошептать настолько громко, что расслышал весь вожатский столик. Очень старался. — Пусть будет, — спокойно ответил Тэён. И все посмеялись. Утро началось на позитивной ноте. Тэновым планам не суждено было сбыться. Как ни старались его бойцы перегрызть глотки своим более матёрым соперникам, пары очков для победы им всё же не хватило. Нагоняй от вожатого не заставил себя ждать — Тэн орал на них при всех, не дождавшись даже, когда немногочисленные зрители покинут трибуны. Он орал на парней так долго и так красочно, что и скала бы прослезилась. Но парни его не прослезились — в их сердцах давно не осталось места для жалости к себе. Вожатый Тэн за смену сделал из них киборгов. Вожатый Тэн хорошо поработал, и они — тоже. Он так им и сказал в финале своей гневной тирады, подсластив пилюлю публичного разноса приторной ноткой похвалы. — Жёстко ты с ними... — Нагнав Тэна на пути в столовую, Тэён изо всех сил старается не злорадствовать. — А ты и рад... Ну, хоть кто-то из твоих в финале. — Опять ты за своё? — Злорадство как рукой снимает. Живо вспоминается начало смены, когда каждое их пересеченье, будь то игра или состязание в рамках самодеятельности, для Тэна имело жизненно важное значение, тогда как Тэён, ещё не зная его настоящего, лишь злился, недоумевал и, что уж, старался хоть в чём-то его обойти. — Я думал, мы давно уже не соревнуемся. — Да я шучу! — Тэн примирительно улыбается и, воровато оглядевшись, щиплет Тэёна за бедро. — Ай! — Вечером пьянка. У Яна... — Ты шутишь! — От таких новостей брови Тэёна подлетают под самый козырёк. — Как ни странно — нет. Старик сам всех созвал — так сказал Джонни Со. Типа вечер примирения... — Близняшки тоже будут? — Нет. — Понятно. Значит, вечер злословия. — Пофиг. Но, я надеюсь, у нас будет возможность смыться оттуда пораньше и побыть вместе. Если ты не против, конечно. — Тэн бросает вызов. — Перестань говорить глупости, — смеётся Тэён в ответ. Вызов принят.

***

Едва они переступают порог столовой, в глаза бросается некое напряжение, сковывающее атмосферу над столиками старших отрядов и даже над вожатским. По смурным физиономиям и неестественной тишине становится ясно — что-то случилось, и сперва Тэёну кажется, дело в проигранном матче... Заняв своё место рядом с другими вожатыми, он глаз не сводит с расположившихся поодаль подопечных, однако, вопреки его ожиданиям, все настороженные взгляды направлены вовсе не в сторону бывшего капитана "Волков". Проследив их один за другим, Тэён с удивлением обнаруживает, что предметом всеобщего внимания в этот раз стал... Джехён. Это так необычно, что сперва даже не верится. Но сам Джехён не даёт сомневаться долго: — Чего уставились? — рявкает он, не обращаясь ни к кому конкретно. Ответом ему служит тишина. Парни вынужденно опускают взоры в свои тарелки — с Чоном никто не хочет связываться, у него рука тяжёлая — и берутся за столовые приборы... Хотя, по всем видно: любопытство гложет их сильнее голода. — М-да, кто бы мог подумать. Тихоня Ёнджи... Расслышав знакомое имя, отлично коррелирующее с именем Джехёна, Тэён оборачивается к говорящему. Говорящим оказывается Хендери. — О чём ты? — спрашивает того Джонни. — Вы разве не слышали? — Хендери рад поделиться с коллегами сплетнями. Будь его воля, он бы и со всем миром поделился. — Кто-то из тэёновских, кажется, Пак, по пути в столовку застал другого тэёновского, кажется, Чона — ну, того самого, с кубиками... — Хендери бесстыдно кивает на столик шестого отряда. — Застал, как тот обтирался за столовкой с Ёнджи. — Обтирался? Что это значит? — Такие новости даже Джено не оставляют равнодушным. — То и значит. Ох, рановато прокуроры уехали. Тут для них дел непочатый край — не успели с коррупцией разобраться, как совращение малолетних подоспело. — Совращение? То есть... Это не он к ней приставал, а она к нему? — Не унимается Джено. — Таких подробностей я не знаю, на самом деле. Но факт остаётся фактом... Не удивительно, что весь шестой отряд так притих. Ещё бы — Чон у них вроде как в авторитетах числился, а сейчас... — Что сейчас, Хенди? — подаёт голос Тэн. — Не хочешь ли ты сказать, что связь его с Ёнджи, даже если таковая и имела место, как-то повлияет на его положение в коллективе? — Я понимаю, куда ты клонишь, Читтапон. Тебя самого всю жизнь шпыняют за отношения. Ну, то есть, я так думаю. Вот ты и узрел в этой гонимой парочке родственные души. Но если хочешь моё мнение, то я скажу так. Можно понять парня, который завёл шашни с девушкой постарше. Вспомним себя в его годы — ровесницы не дают, а те, что дают, сами ничего не умеют. А тебе очень хочется... Сами знаете чего. А вот ответственности и мозгоклюйства не хочется. Сговорчивые нуны только и выручали. — Спасибо, что поделился воспоминаниями собственной юности, Хенди. Сразу видно — она у тебя была насыщенной и яркой. Теперь хоть буду знать, откуда у твоего инфантилизма ноги растут. — Причём тут чей-то инфантилизм? — за Хендери внезапно вступается Кун. — Я вот тоже, например, согласен, что желание мелкого завести отношения со старшей вполне понятно. — Ещё бы, в твоей-то ситуации... — Вот именно. Но она... Ёнджи не имела права идти на поводу у своих хотелок. Это аморально, это... Непедагогично! — Ой ты, как запел! Педагоги-и-ично! — передразнивает его Хендери. — Только ты должен понимать, где Чон, а где она... Для неё шашни с ним — шанс приподняться. Вместе они никогда не будут, но тянуть с него деньги и любые другие ништяки она вполне способна. А скорее всего даже не с него, а с его родителей, которые, узнав о шалостях сыночка, наверняка готовы будут хорошо заплатить, чтобы ушлая посудомойка оставила в покое их малыша... — Везде ты видишь расчёт, Хенди. — Тэн не готов уступать, особенно когда предмет спора — отличный повод подколоть не самого сообразительного коллегу. — Да только по себе людей не судят. Я верю в любовь. — Если даже и любовь, — вновь встревает Джонни, — то жить ей недолго. Стоит этим голубкам столкнуться с жестокостью реального мира, и любовь их рассыпется, как карточный домик. Посмотри на тэёновых мелких — они уже сейчас в шоке. Могу представить, какие слухи пойдут совсем скоро. Их одноотрядник, упакованный парень, мало того что со старухой, так ещё и... — Что — с беднячкой? — Голос Тэна тих, но глаза его, огромные и чёрные, кричат вызовом. — Так и среди нас золотых нет. Я, например, тоже бедняк... — Я не это имел в виду! — Забей. Сочувствую им. В этой стране их и вправду никогда не оставят в покое. — Стоп, ребята, — не выдерживает Тэён. — Как насчёт того, чтобы проявить уважение и перестать обсуждать чужую личную жизнь? — А что это ты так переполошился, Ли? — Хендери словно только и ждал, когда Тэён наконец выскажется. — Тоже рассмотрел в голубках родственные души? Хотя, наверное, и правда неприятно, когда твои отношения обсуждают по углам. Так что понимаю — тем более, ты здесь единственный, кто за одну смену умудрился засветиться сразу в двух кхм-кхм... романах. Некоторые по четыре года здесь работают, и до сих пор не опорочили чести ни своей, ни чужой. — Завидуешь, Хенди? — Тэён едва сдерживает раздражение. — Не завидую, но вот думаю... Может быть, ты кое-что знаешь, а? Ты же со столовскими на короткой ноге, да и парень этот из твоих. А? Знаешь? Тогда и нам расскажи — интересно всё-таки! — Я не сплетник, — резюмирует Тэён, возвращаясь к еде. — Надеюсь, и вы... — Ладно. — Джонни вдруг прерывает его, склоняется над столом, почти водружая подбородок на белую скатерть, и, дождавшись, когда все пятеро его коллег обратятся в слух, торжественно шепчет: — Не хотел говорить, но я знаю кое-что. Они вроде как действительно встречались, но сейчас уже нет. — Откуда такие новости? — косится Кун недоверчиво. — Лиан рассказала. Она написала Ёнджи рекомендацию в колледж, который сама заканчивала. На режиссёра массовых мероприятий. Ёнджи давно хотела учиться, но без денег и связей ничего, кроме кухни, ей не светило... А Лиан теперь управляющая. С такой рекомендацией Ёнджи спокойно примут. Ей вроде и кредит на учёбу уже одобрили. — Ничего себе... — Присвистывает Хендери. — Ну, тогда беру свои слова обратно. Если Ёнджи и впрямь готова пожертвовать шашнями с малолеткой ради возможности учиться, то она не так проста... — Постой, Со, а что это Лиан с тобой о таких вещах откровенничает, а? — Тэн хитро щурится. — Ну? Сказал "А", говори и "Б"... Джонни Со молчит, его щёки цветом сливаются с острым кимчи, пока все вокруг едва сдерживают смех. — Значит, с мадам управляющей вы снова вместе? Эх, Джонни... — Тэн пинает его под бок, отчего несчастный давится только что засунутым в рот кусочком хлеба. — Ну и правильно! Если уж она сама не прочь, то тебе-то что теряться... Тэён рад за всех. Рад за Джонни и Лиан, и за Ёнджи рад. За Джехёна только переживает — парень молодой, кровь горячая... После обеда он, по традиции, заходит на кухню и застаёт Ёнджи одну. По опухшим глазам видно — она плакала. — А, Тэён-ши... Курите, я сейчас уйду. Не буду мешать, — говорит она, завидев вожатого, и отворачивается. — Ёнджи, не уходите. — Он закуривает у приоткрытой задней двери. — Просто... У Джехёна сейчас непростые времена. Я бы хотел знать, смогу ли ему чем-то помочь... — С ним всё будет хорошо, Тэён-ши, — она набирается смелости и поднимает на него зарёванное лицо. — Мы поговорили, всё обсудили. Он вернётся в Сеул, доучится последний год в школе, а потом отправится в Австралию. Он при мне позвонил родителям — они всё подтвердили. Мы расстались... друзьями. Не верит Тэён в такую дружбу. И Ёнджи в неё не верит. И Джехён, наверняка, тоже. "Расстались друзьями" — очередная самоуспокоительная мантра. — Точно? Ёнджи, скажите мне — мне стоит о нём беспокоиться? Он не натворит глупостей? — Самой большой его глупостью была встреча со мной, — отвечает она уклончиво. — Я действительно считаю, что отныне все его глупости позади. — А что насчёт Вас? Я слышал, Вы решили пойти учиться. — Да. Лиан помогла. Кредит утвердили, а на днях отправим все документы в колледж. Даже если ничего не получится — вернуться сюда, — она со стуком бросает о дно металлической раковины поварёшку, что до того сжимала в руках, норовя скрутить алюминиевую ручку в тугую трубочку, — всегда успею! — И грустно улыбается.

***

Вернувшись в дом, Тэён застаёт в дверях Джисона и Чэнлэ. Те ждали своего вожатого — завидев издали, призывно ему замахали, словно он имел шанс перепутать направления и вместо своего дома свернуть куда-то ещё, а дождавшись его к порогу, схватили за рукава с обеих сторон и уволокли в пустующую в отсутствие Юты спальню номер два. — Парни, что стряслось? — Тэён взбудоражен не на шутку. А завидев в руках желтоволосого мобильник, и вовсе заподозрил неладное. — Чэнлэ, тебе кто-то звонит? Тебя преследуют? — Он, конечно, слышал про хейт и буллинг в интернете, и мелкий на роль жертвы, в его-то положении, подходит как нельзя лучше. Но дети спешат его разуверить: — Вожатый, помогите! И наперебой рассказывают о своей выходке. Чжон, загнанный в угол, не нашёл ничего лучшего, как устроить своим родителям сеанс шантажа: пригрозил, что не вернётся домой, если те не пообещают, что через год отправят его учиться в Корею — в тот же университет, куда планирует поступать Пак. Пригрозил, что первого сентября выпрыгнет из автобуса по пути в аэропорт, и родители его больше никогда не увидят... Рассказал в красках, что в их лесу, вокруг лагеря, водится настоящая нечисть, не говоря уже о куче духов закопанных там мертвецов, и он предпочтёт остаться там, среди них, если только... — Боже, Чэнлэ, ты с ума сошёл! — У Тэёна волосы на макушке зашевелились, да так активно, что бейсболка, их прижимающая, почти подпрыгнула. — Сейчас же набери им! Я должен их успокоить! И он успокоил. Объяснил родителям, что давление на ребёнка ни к чему не приведёт. Что беззаконие, случившееся с ним в лагере, не должно лишать Чэнлэ его мечты. Объяснил, что запретами и угрозами они не найдут к сыну подхода. На удивление себе — объяснил это грамотно и по-английски. Вдвойне удивился, когда через жуткий китайский акцент сумел разобрать ответ. И втройне, когда заручился заверением родителей, что они рассмотрят возможность отправить мелкого учится в Корею через год. Если, конечно, за этот год никаких серьёзных негативных метаморфоз не приключится с его искалеченным организмом. Взамен Тэён им пообещал, что Чэнлэ сядет в автобус и доедет до аэропорта, и уже второго сентября, согласно забронированному рейсу, они встретят сына на родной земле. И гарантом своеобразной сделке он тоже обещал выступить. Повесив трубку, Тэён обмякает, выжатый досуха. Зато пацаны исходом переговоров более чем довольны. Покидая их комнату, вожатый грезит о быстром прохладном душе и часочке законного сна... Но натыкается на Хэчана. — А как думаете, Ли-сонсенним, с Чжоном и правда всё будет хорошо? — По всему видно: пока остальные разбрелись по углам, чтобы обсудить последние сплетни (бедняга Джехён), стремительно возвращающий себе былые формы Ли подслушивал под дверью. Вряд ли много понял — свой ужасный английский Тэён и сам-то с трудом понимает, и остаётся загадкой, как его умудрились понять родители Чжона... — Конечно будет, — врёт Тэён, втайне надеясь, что всё же не врёт. — А сам-то ты как? — Не удерживается и треплет подопечного за щёку. Есть за что ухватиться — малой и впрямь идёт на поправку! — Знаете, вожатый, — Ли загадочно улыбается... — После того, как я траванулся. После того, что случилось с Чжоном... После того лживого репортажа по ТВ и всего, что рассказали Ли-Твайс... — У Тэёна сердце замирает: сейчас мелкий как скажет чего... Типа "Я не знаю, как дальше жить в этом мире". Однако Хэчан удивляет: — Я точно решил, что пойду учиться на спортивного врача. Чтобы всего этого в нашей сфере было меньше. — И это правильно. — Тэён радуется, как дитя. — Правильно, Хэчан. Правильно!

***

Тэён до конца не представлял, как такое возможно — пьянка на КПП, под носом у начальства, при этом без участия самого начальства! Поговаривают, мадам управляющая разрешила Яну споить вожатым пару бутылок виски (а начальник охраны ещё врал, наглец, что ото всех бутылок избавился — а может, и не врал, просто значение слова "избавился" у каждого своё?), но сама, как и её сестра, как и медсестра, что уже второй день не выходит к людям, сборище решила проигнорировать. Всё это очень странно и даже напоминает подставу... — Да не парься ты! Выпей и расслабься! Тэён приходит последним и застаёт троих за игрой в покер на перевёрнутой бочке с левой стены КПП. Кун вовсю банкует, Хендери увлечённо разглядывает прикрытые узкой ладонью карты, а Джено, завидев Тэёна, манит его присоединиться. — Отстань от Ли — он у нас неазартный, его картами не завлечёшь, — встревает Кун. — Не зарекайся, — отвечает Хендери. — Его Читтапон завлёк, так чего бы и картам... — И непритворно закашливается: простуда, третировавшая его пару недель назад, всё ещё напоминает о себе остаточными бронхиальными хрипами. — Лучше б тебе заткнуться, Хенди. — Тэн, сидящий поодаль, цедит пойло из пластикового стаканчика. Цедит методично, явно не планируя оставлять хоть каплю, но без видимого удовольствия. — И как тебя только к детям допустили? — Не переживай за детей, — реагирует Хендери. — Я им больше плохого не посоветую. — Не понял. Думаешь, тебе не предложат остаться? — спрашивает Тэён, принимая из рук подошедшего Джонни полный стакан. — Не важно, предложат или нет. После всего, что здесь было, я и сам не вернусь. Не имею... — Все думают, он скажет "желания", но он говорит: — Морального права. — Ишь ты какой. И что делать будешь? Есть какие-то планы? — интересуется Кун. Сразу видно: его самого перспектива дальнейшего сотрудничество с сетью лагерей Lee Youth волнует очень сильно. — Всегда хотел заняться чем-то творческим... Друзья открывают бар в Макао. При казино. Зовут на работу. Вот, думаю попробовать себя в качестве бармена... — Да, казино и пойло — это прям твоё! — Тэн не может сдержать смеха. — В смысле — как раз для творческой натуры! — А я бы вернулся... — Несмело вставляет Кун. — Ты и так вернёшься, — уверенно отзывается Джено. — Лили сказала, тебе предложат новый контракт. — Правда? — У Куна глаза загораются и светятся жадным блеском на всю округу, словно два сказочных светлячка. — Правда? — Эй, а тебе откуда знать? Или ты тоже к своей Ли-копии вернулся? Что ж, неудивительно... А ну, колись — кому ещё из нас предложат? — Тэн настырно подмигивает растерявшемуся Джено. До того доходит с завидным запозданием: сболтнул лишнего. — Кому, кроме Куна? Мне — точно нет... Хенди сам отвалился — это мы уже выяснили. Тэён... У Тэёна сердце ёкает: Тэн боится, что ему предложат работу, и он согласится. Боится, что предпочтёт работу отношениям. Что они не будут вместе. Всё ещё боится... — Да ничего я не знаю! — Спешит отмахнуться Джено. — Я даже про себя не знаю! И ни про кого больше. Только про Куна... Лили говорит, несмотря на недавний скандал, они не хотят терять толкового педагога. Но согласится ли он сам... — Я соглашусь, — заявляет Кун, прозвучав уж слишком самонадеянно. И откровенно. А ведь больше всех божился, что не вернётся сюда никогда! Ни в лагерь, ни в страну. Блефовал. Педагог. Тэён покидает пьянку слегка за полночь, слегка навеселе и слегка недоумевающий. И — не один. Тэн шагает рядом невесомой тенью, делясь своим спокойствием. — Так странно... Что это было? Вечеринка у Яна без самого Яна? Вообще — какой в этом смысл... — Ты такой умный, — отзывается Тэн. — Но иногда тупишь, как ребёнок. Неужели не понял? — Не понял чего? — Сёстры подослали своих бойфрендов разведать настроения в коллективе. В неформальной расслабленной обстановке, так сказать... Прощупывают лояльность каждого. Решают, кого к себе звать, а кому — от ворот поворот. — Думаешь? — Что тут думать — всё ясно как божий день. Напоили бесплатно — и на том спасибо. К тебе или ко мне? — Э... — От неожиданного вопроса Тэён зависает. — А ты... — Может, сделаем это на нейтральной территории? — Не дожидаясь ни согласия, ни возражений, Тэн хватает его за руку и тянет за собой по тёмным дорожкам остывшего за вечер спящего лагеря.

***

Закономерно, они оказываются в прачечной. В нос бьёт сыростью и удушливо-приторным запахом лаванды: совсем недавно здесь кто-то устроил большую стирку. Заперев дверь, Тэён ладонью проводит по стене справа от косяка, и всё его тело прошибает лёгкой волной возбуждения. Сладкая истома, рождённая воспоминаниями и... Неуёмными пальцами Тэна, уже вовсю хозяйничающими у него в трусах. — Может, найду свои кеды? — Ой, замолчи! — Не надеясь, что Тэён умолкнет сам, Тэн затыкает его поцелуем. Поцелуй пахнет виноградным дистиллятом. — Я пьян и на многое способен! — Оторвавшись от чужих губ, Тэн хватается за края своей футболки и избавляется от неё в два счёта. Тэён не сказал бы, что Тэн пьян. Более того — не сказал бы, что сам пьян. Они и выпили-то — по три пластиковых стаканчика каждый... Хотя, разве это мало? После долгого воздержания, после пережитых потрясений... Разве много им надо? — Тэн, у меня нет с собой... — Прибереги презики до свободы. Первого вечером мы будем в Кванджу, ужинать фастфудом в захудалом отеле и запивать пивом, а потом... Тэён очень хотел бы узнать, что там будет потом — Тэн слишком умел в вербализации своих фантазий... От его россказней он всегда возбуждается. Но на этот раз Тэн занимает свой рот прежде, чем из него успевает вырваться очередная порция волнующих скабрезностей. Беспомощно мельтеша руками по сторонам, Тэён цепляется сперва за воздух, потом за стены — да за что угодно, лишь бы не вцепиться Тэну прямо в волосы, а ведь так хочется, но "грубо" — это не про них. Резинка приспущенных штанов туго врезается в напряжённые бёдра, край футболки щекочет кожу в районе бедренных косточек, а дыхание спирает, словно пнули под кадык. Затылок вжимается в шершавую стену, у висков волосы покрываются крупными каплями, а исступление накатывает волнами. Чем влажнее, горячее и туже Тэн засасывает, тем громче причмокивания. От этих ощущений вкупе со звуками Тэён сходит с ума. И точно знает — стоит ему опустить голову, стоит хоть одним глазком увидеть, как его собственный член исчезает в створках развратных губ, и он не сдержится. — Посмотри уже на меня... — Тэн, (словно) вновь прочтя его мысли, отрывается от своего занятия. Тэён вынужден откликнуться — опустить взгляд и встретиться им с хитрым восторженным взглядом снизу. — Неужели, стесняешься? Я думал, ты уже привык... — Я боюсь не сдержаться, — честно признаётся Тэён. — Не бойся. Не сдерживайся. Кончи в меня — я жду. — Но так не... — А потом мы поменяемся местами. От такого безумного предложения Тэёна накрывает очередной волной вожделения, он сам, уже без посторонней помощи, возвращается в чужой рот и не выходит из него, пока не делится с Тэном своей последней каплей. — Ммм... Поцелуешь меня? Когда всё закончилось, Тэн поднимается с колен, а те подкашиваются. Тэна заносит на затёкших ногах, и Тэёну приходится его ловить. Он ловит его и притягивает к себе, держа крепче, чтоб самому не упасть. И целует — вязко, развратно и жадно. Превозмогая себя сначала, а позже уже не помня, с чего всё началось. — Я боюсь, что у меня не получится. — Оторвавшись от чужих губ, только что разделивших с ним их общий вкус, он делится сомнениями. — Попробуй делать так, как я делал. По собственным ощущениям. А я подскажу, если что. Я помогу. Тэн берёт его ладонь в свою и отводит к столу, сам вскакивает на широкую доску и ждёт, пока Тэён не разместится на скамье напротив. Тэн позаботился о его удобстве. Его возбуждение так бесстыже топорщится, что Тэён, не теряя времени, проворными в мелкой дрожи пальцами в пару движений избавляет его от ткани. Долго смотрит, зачарованно, оглядывает со всех сторон, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, ему не страшно и уж точно не противно. Уже нет. Уже давно нет. Но он всё ещё не уверен... "Я помогу" — отдаётся в сознании, он приоткрывает рот и через секунду чувствует на кончике языка солоноватый привкус смазки. Действует по наитию, стараясь быть осторожнее с зубами, и очень скоро тишина тёмной прачечной разряжается тихими прерывистыми постанываниями. Это подстёгивает, заставляя увлечённее работать, и чем глубже он увлекается, тем больше ему это нравится. Ощутив на своей макушке пятерню, требовательно ерошащую его взмокшие волосы, а на плече ощутив вторую, впивающуюся в кожу паучьей хваткой, он готов и сам возбудится заново. Слюны во рту становится всё больше, смазки — тоже. Не успев вовремя сглотнуть, Тэён чувствует бегущую по подбородку горячую струйку. Скоро, совсем скоро его рот будет переполнен чужим семенем. Тэёну мнится это чем-то запретным, табуированным и неимоверно желанным. — Ах... — Вздыхает Тэн, и Тэёну сносит крышу. Набравшись храбрости, он втягивает на всю длину и терпит, пока хватает воздуха. — Ах, х-хватит... Малыш, остановись... Тэён не понимает. Разве Тэну не понравилось? Тогда откуда это "Ах"? А если понравилось, то зачем он просит его остановиться? И почему это бесхитростное пошлое "малыш" для его слуха слаще всех похвал мира? — Я что-то сделал не так? — Сглотнув слюну и остатки вытерев ладонью, он жалобно взирает на Тэна... На то, как тот, откинувшись на стол, окропляет свой живот вязким семенем, сотрясаясь в судорогах, перемежаемых мелким хныканьем. — Глупый... Просто это слишком... Для первого раза. Я так подумал. — Отвечает Тэн нескоро — проходит время, прежде чем он восстанавливает дыхание и вновь обретает способность выдавать горлом что-то ещё, кроме стонов и коварных вздохов. Они расходятся по домам лишь в середине ночи. Расстаются нехотя, но довольные — собой и друг другом. Тэён чувствует себя новичком, который справился. И спит крепко, хоть и мало, во сне отсчитывая часы до вечера первого сентября, когда они снимут комнату в захудалом отеле, закажут фастфуда и выпивки, а потом он сможет наконец быть кем захочет без оглядки на кого-либо и что-либо. И будет уверен: его примут любым и без остатка.

***

— Первый раз вижу, чтобы финалы проводили утром. Причём сразу оба, — недоумевает Джонни. Жмёт плечами и возвращается к рисовым булочкам. Когда объявили о том, что итоговая игра за кубок лета пройдёт для малышей в десять утра, а для старших — следом за ними, на той же площадке, но уже в двенадцать, недоумевали все. Из-за такого расписания пришлось подвинуть весь график, начиная с обеда. — Просто это впервые, когда финалы и церемония закрытия проводятся в один день. Скажи спасибо, что ещё не припахали готовить с мелкими самодеятельность, — отвечает Тэн. — Сейчас моя креативность не та, что в начале лета... — Да, твоя креативность и впрямь пошатнулась в последнее время, Читтапон. Сытый кот на выдумки не мастер... — К подначкам Хендери все уже привыкли, и в этот раз очередная из них остаётся без ответа. — Сёстры не дуры. Уж кто-кто, а они знают, что за один день ничего не приготовишь. Да и какие торжества в такой-то обстановке... Вручат сертификаты, накроют поляну — и на том спасибо. — Кун, судя по всему, такими раскладами вполне доволен. — Они делают всё, чтобы не расстраивать детей ещё больше. — Джено всегда готов заступиться за свою девушку. — Поверьте. — Да верим-верим, — подначивает его Тэн. — Только как-то это всё... неожиданно. Был уверен, что старшие играют вечером. Думал, останется время и на тренировку, и на поспать... — Сладко зевает. Тэён еле сдерживается, чтоб не последовать его примеру. Так сладко Тэн зевает в память о наполовину бессонной сладкой ночи. Потребуется немало усилий, чтобы через недосып и воспоминания сконцентрироваться на предстоящей игре. И настроить на неё своих парней.

***

— Вы готовы выиграть? — Собрав "Драконов", уже занявших свои места на трибунах и готовящихся понаблюдать за состязанием младших в лице команд Джено и Куна, он спрашивает капитана. Точнее, спрашивает всех, а обращается к капитану. Опыт расклеившихся на полпути к кубку "Волков" его кое-чему научил. Надеется, что и волчьих друзей — тоже. — Готовы, — отвечают "Драконы" хором. Тринадцатилетки Куна закономерно побеждают, двенадцатилетки Джено закономерно удручены, а одиннадцатилетки Джонни закономерно рады понаблюдать сразу за двумя играми старших подряд. Если победителей финала младшей лиги они провожают с площадки с ровным воодушевлением, выражающимся неровными аплодисментами, то финалистов старшей встречают уже куда более шумно. Ребята из пятого и шестого отрядов выше их самих чуть ли не на две головы, они для них не просто старшие. Они для них почти боги. Ступенью пониже в ранге богов, чем вожатые, и двумя — чем тренеры, но всё же… А на рослого и угрюмого Юкхэя мелочь и вовсе привыкла взирать с изумительным благоговением. С самого старта матч протекает ровно, вплоть до третьей четверти команды идут ноздря в ноздрю, попеременно отнимая друг у друга небольшое преимущество, однако ближе к её концу игроков пятого отряда будто подменяют. То ли вожатый Тэн дал им волшебное напутствие в минутном перерыве, то ли волшебное снадобье им дал, но после перерыва его воспитанники рванули в бой с новыми силами, и откуда только взявшимися? "Драконы" не сразу поняли, что сохраняя прежний темп игры, младших им не догнать, и тоже набрали обороты ближе к концу — но было слишком поздно. Тактическая ошибка, которую нельзя приписать ни вожатому, ни капитану. Ибо это скорее не их ошибка даже, а беспроигрышный ход наставника команды-противника. И ничто — ни немалый рост, ни косая сажень в плечах, ни напутствия вожатого, ни обожание юных зрителей, ни даже в паре моментов очевидное подсуживание судьи Тэиля — ничто не спасает команду Юкхэя от обидного поражения в одно очко. — Это провал! — орёт Лукас без оглядки на уставившихся на него малышей. Его взгляд горит яростью, и он стреляет им с одного своего игрока на другого, особо пристально задерживаясь на Марке — но нет, Марк показал себя на все сто, не придерёшься, и на Джемине — но и тот не заслужил порицания: большую часть матча просидев на скамейке запасных, даже в то скудное время, что выкроили ему для игры на площадке, он умудрился не накосячить. От Джемина переводит взгляд на Чэнлэ — но тот вообще сегодня прыгнул выше головы, побив рекорд по результативным подборам. Далее под испепеляющие лучи попадает Ренджун — лидер игры по реализованным штрафным, и остаётся лишь Хэчан… Которого грех винить, даже если и было б за что — да не за что: он честно отработал своё амплуа в защите, перехватив минимум дюжину опасных дальних пасов противника. — Это я во всём виноват! — Не найдя виноватого, Лукас приходит к самому очевидному для себя заключению. — Зачем искать виновных, Юкхэй? Может, их и нет? — Тэён отводит своих в сторону, подальше от любопытных глаз и ушей, и примирительно кладёт ладонь на напряжённое плечо гонконгца. — Как это — нет? — Просто ребята Тэна оказались чуть-чуть сильнее. Совсем чуточку. Один мяч — это же ничто, почти статистическая погрешность. Они грызлись за эту победу и выгрызли её. Знаешь, что это может значить? — Что они лучшие? — отвечает за Лукаса Марк, за что тут же получает очередной гневный взгляд со стороны капитана. — Может быть. А может… Победа им просто была нужнее, чем вам? Вопрос остаётся без ответа. Ребята остаются у площадки ещё ненадолго — им нужно перекипеть и выкипеть. А потом расходятся по комнатам, чтобы сменить взмокшие от беготни под переменным солнышком майки на что-то сухое и отправиться на припозднившийся обед. Впереди грустные сборы. Впереди прощание. Впереди времена, когда LY-17 для них станет прошлым. Но сперва — церемония закрытия как финальный штрих к картинке общей памяти.

***

Подготовка к церемонии начинается сразу после обеда. За соблюдением режима во время тихого часа уже никто не следит — в предпоследний день смены детям негласно дали карт-бланш. Большинство и впрямь воспользовалось освободившимся временем, чтобы собрать свои вещи со всех углов дома и запихать их в дорожные сумки — как есть, нестираные и скомканные: дома матери постирают и погладят. Уже совсем скоро парни увидят своих матерей... — И когда это вы успели столько наготовить? — присвистывает Тэён, заходя на кухню. Там все горизонтальные поверхности, кроме пола, заняты нарезками, маринадами и порционно разложенными закусками. — С вечера, — выдыхает Ёнджи, вытирая взмокший лоб кончиком фартука. — Всю ночь строгали. Сейчас жарить будем. К ужину всё должно быть свежее и горячее. — Последний раз так мучаешься, — подбадривает её На Мария, не выпуская из рук тонкого ножичка для чистки овощей. — А Вы слышали, Тэён-ши — она ведь у нас учиться поедет! Даст бог, и не вернётся сюда никогда... — Это действительно отличные новости, — отзывается Тэён, прикуривая от протянутой Чанги зажигалки. От самого Чанги бессовестно разит сырым мясом, в то время как фартук его кровью окроплён от шва до шва. Значит, на праздничный ужин сегодня снова шашлычок. Тэён только что пообедал, но от фантазий о дымящихся кусочках говядины даже его сытый желудок довольно урчит. — А вы? Вам ещё не предложили остаться... — Он не уверен, правильно ли делает, что спрашивает, ведь им, вожатым, официально ещё никто ничего не предлагал, так с чего бы персоналу... — Конечно, — отзывается повар. — Нам всем Лиан ещё позавчера вручила свои приглашения. — Вот как? — Тэён немало удивлён. — И? — И что? Ёнджи выбрала другую жизнь, я её не виню — дело молодое. А мы с Марией, конечно, добровольно никуда отсюда не свалим. Здесь наше место. — Вот-вот, — поддакивает Мария. — Моему брату ещё десять лет сидеть. Этот негодник двоих порешил, да только те двое сейчас на небесах отдыхают, а сам он... В аду на земле. Без меня же он совсем загнётся, в тюрячке-то. А отсюда до Кванджу рукой подать — милое дело. Да и еды всегда вдоволь... Останусь, пока не выгонят. Тэён понятливо кивает, опасаясь спрашивать кухарку за племянника. От неопределённости за Джемина сердце в очередной раз беспокойно ёкает.

***

Сцена готова к началу мероприятия, все обитатели лагеря — от последнего ребёнка до смотрителя — собрались в амфитеатре, а в воздухе уже разлетается запах дыма. Пока Чанги готовит угли, новое руководство лагеря восходит на подмостки для осуществления долгожданного ритуала. — Мы шли к этому дню долго, и наш путь не был гладок. Но вот — этот день настал. Некоторые ждали его годами, большинство — с самого основания лагеря. Сегодня легендарный день для LY-17: впервые за историю лагеря сертификаты выпускников получит отряд, который провёл здесь целых четыре года. Сегодня мы поздравим ребят из шестого отряда с тем, что они уже не будут одними из нас... Они станут кем-то бо́льшим, чем мы, и понесут дух спорта, поддержки и ответственности, взращенный ими здесь, в большой мир, распространяя его за этими стенами. И мы надеемся, нам никогда не придётся краснеть от стыда, услышав одно из этих двенадцати имён. Мы уверены — за каждое из них мы отныне будет испытывать лишь гордость. — Лили переводит дыхание, пока её сестра подходит к центру сцены, держа в руках стопку глянцевых бумажек в тонких рамках. — И первым я приглашаю на эту сцену для получения сертификата выпускника одного из тех наших воспитанников, что попали сюда по программе обмена. Мы гордимся, что наше сообщество причастно к практике международного сотрудничества в сфере юношеского спорта. Мы верим — спорт не ведает границ. И точно знаем — где бы ни оказался наш доблестный капитан, он не посрамит своей чести. Прошу поприветствовать — Накамото Юта! Амфитеатр заходится шумными овациями, кое-где свистят и топают, сухая земля отзывается на толчки резиновых подошв глухим гудящим отзвуком. Не то чтобы Юта заслужил такое приветствие... Просто лагерь наконец заслужил своё торжество. Дети будут гудеть, пока все выпускники не получат свои бумажки, а потом дети выстроятся в очереди к мангалу, где тоже будут гудеть. Однако сам Юта к такому приёму оказался не готов — и пусть шаг его твёрд и уверен, но на лице читается желание поскорее раскланяться с госпожой начальницей и свалить со всеобщего обозрения куда подальше. За Ютой следуют Чону и Ренджун, публика не утихает, всё идёт своим чередом, и кажется, жизнь наконец возвращается в привычное русло — пусть и запоздало, но всё же... Пока до Тэёна, облюбовавшего скамью в середине центрального сектора, не долетает: "Смотри, смотри!". Он не знает, куда смотреть и зачем, но послушно озирается. И замечает у правого края амфитеатра неожиданных гостей. В сопровождении старины Яна, переполошенного внезапным визитом больших людей, места на скамьях занимают сам господин Ли Кванхо и его бессменная спутница — госпожа Ко Юнхи. — Зачем он здесь? — шепчет Марк, что сидит через одного человека от Тэёна. — И зачем здесь она? — Может, твой отец приехал на тебя посмотреть? Ну, это типа как выпускной же у нас... — несмело предполагает Джемин. — Покрасоваться он приехал. Попиариться, — грубо, но не без резона вклинивается Хэчан. А Тэён не отводит взгляда от странных визитёров — он завис, только крутящихся колёсиков в зрачках не хватает. Чтобы вынырнуть из ступора, ему нужна помощь. — Остынь ты. Ну, приехали и приехали. Делай вид, что ничего не происходит. Конечно, это Тэн. И конечно, он прав. Он рулевой — ему виднее. Тэён отворачивается от гостей и вновь обращает свой взор на сцену. — Следующим сертификат выпускника получает... На Джемин! Несмотря на дежурную улыбку, на лице Лили прослеживаются отблески надвигающейся паники. Неужели и для начальства визит ещё более высокого начальства стал сюрпризом? Что ж — такой расклад не сулит ничего хорошего. — Молодой человек, у вас здесь свободно? — Пропустив Джемина к проходу между рядами, какая-то женщина проскальзывает вдоль скамей и подсаживается к Тэёну. — А Вы... кто? — спрашивает он, недоумевая. — Ли Юна. — Отвечает она, ни капли не смутившись. — Тётушка вот этих двух, — и выразительно кивает на сцену. — Вы... Тётя Лиан и Лили? Та самая? Из больницы Сан-Лим? — выпаливает Тэён, сам не веря в то, что говорит. Он уже почти убедил себя, что никакой тётки, работающей в лаборатории, у близняшек нет, а все махинации они проворачивали окольными путями, маскируя свою деятельность вымышленными тайнами и не менее вымышленными союзниками. — Тссс, — шипит она, прикладывая палец к губам. — Я здесь инкогнито. Можно даже сказать — незаконно, ведь чужакам вход сюда воспрещён. Вот ведь — сделали из детского лагеря особо охраняемый объект. Почти секретный! Но так хотелось посмотреть на своих девочек в деле... Они ведь столького добились! А за них и порадоваться некому. Кстати, — она улыбается, — я польщена тем, насколько хорошо Вы обо мне наслышаны. Тэён-ши. Тэён тоже улыбается, почти даже не вымученно. Список непрошеных гостей на мероприятие продолжает пополняться, и что-то подсказывает ему, что парочкой из высоких кабинетов и опальной шпионкой из лаборатории список этот не ограничится. В тёмных линзах на чужом лице, отражающих лучи садящегося солнца и его самого в этих лучах, Тэён видит себя: загорелого — таким смуглым он не был никогда в жизни, и черноволосого — таким черноволосым он не был с тех самых пор, как в последний раз перешагнул порог приёмной департамента с документами на работу в лагере в руках. Он на церемонии открытия и он сегодня — это два разных человека. И в то же время — это всё ещё он: пройдя через это лето, он изменился, не изменив себе. Спешно отворачивается, чтобы аджума ненароком не посчитала, что это он её разглядывает, а не себя в отражении её очков, и хмурится... Ловит отдающую поломанным хрустом боль на переносице. Кожа отвыкает уже там ломаться. Он отвыкает хмуриться. Кто-то действует на него лучше любого крема против морщин. Кто-то возвращает ему спокойствие — по капельке, эликсирными дозами, и ненавязчиво, почти незаметно. Этот кто-то — он здесь, совсем рядом. Тэён чувствует близость Тэна — и чувство это за гранью видимого. Марка Ли на сцену вызывают предпоследним. Его встречают не хуже остальных, а отец, завидев сына с заветной корочкой в руках, не скрывает довольной ухмылки. Сам же Марк, стоя на сцене и выслушивая напутствия Ли-Твайс, которыми те персонально снабжают выпускников, подбирая особенные слова для каждого, тупит свой взор в пол. Он либо боится взглянуть в лицо толпе, либо боится пересечься взглядами с отцом, либо и вовсе ощущает себя лишним на этом празднике жизни. Ему неуютно, и, чувствуя это, Тэёну становится неуютно вместе с ним. Наконец Марка отпускают восвояси, и последним на сцену поднимается Чжон Чэнлэ. Специально они что ли оставили его "на сладенькое"? Однако мелкий не теряется, и пока сёстры снабжают и его финальным напутствием, открыто улыбается, таращась во все глаза на затесавшихся в центре амфитеатра одноотрядников с настроенными на режим видеосъёмки камерами смартфонов в руках. Видно, договорившись с родителями, он и впрямь воспрял духом. Тэён надеется, родители не обманут его доверия. Не убьют его надежду и не украдут его будущее снова. — А сейчас, прежде чем мы приступим к долгожданному ужину, — Лили делает театральную паузу, давая зрителям возможность вдохнуть поглубже и прочувствовать своими ноздрями всю витающую в воздухе дымными ароматами долгожданность этого ужина, — музыкальная пауза! — Чего? Только не говорите, что надо петь гимн. Я специально буду фальшивить! — шепчет привыкший к роли единственной музыкальной звезды в отряде Чону, а ребята вокруг него лишь посмеиваются. Тэён наслышан об успехах своего певца. Поговаривают, ему даже предлагали контракт с агентством. Конечно, не с SM Enterntainment, но всё равно — с настоящим сеульским агентством, у которого свой офис, штат сотрудников и тренировочная база на балансе. Чону отказался. Объяснил, что хочет открыть новую эру в истории корейского шоу-бизнеса — эру независимых интертейнеров, селф-мэйд айдолов... Кто помешает семнадцатилетнему верить в чудеса? А кто запретит ему верить в себя? Тем более что менеджером юная звезда Инстаграма заранее обзавёлся: Ким Доён уже вовсю набивает руку на продажах рекламы и заключении договоров на частные выступления своего подопечного. Менеджер Ким Доён через год к поступлению на отделение рекламы и связей с общественностью подойдёт с внушительным профессиональным резюме. А его подопечный Ким Чону — с миллионом подписчиков и изданным за собственные средства альбомом. Об этом они мечтают. Кто запретит семнадцатилетним мечтать? Юта посмеивается вместе со всеми. На его губах блуждает заговорщическая улыбка, удачно замаскированная под дружеское подначивание. Какой-то он странный сегодня, этот Юта... Тэён оборачивается к Тэну и... ловит такую же улыбку и на его губах. Что здесь происходит? — Наш главный и единственный саксофонист Юта Джаз исполнит для нас композицию. Считайте её прощальным гимном этого лета. Давайте поприветствуем юного музыканта! — торжественно заключает Лиан, в то время как её сестра исчезает за кулисами, чтобы тут же вернуться с приготовленным инструментом. И пока Юте по второму разу приходится протискиваться меж скамей, огибать острые коленки одноотрядников, проходить по широкому коридору между секторами и взбираться на сцену, Тэн подсаживается к Тэёну вплотную и шепчет едва различимо: — Это я подговорил сестрёнок подговорить Накамото. Подумал, мелкому не помешает взбодриться после проигрыша. Да и нам всем не помешает капелька творчества в этом засилье бюрократии. А тебе... А тебе мой пламенный привет. Юта подносит инструмент к губам, набирает в натренированные лёгкие воздуха, и колонки за его спиной заходятся тихим шипением. От Юты глаз не оторвать — белые носки, по-пижонски торчащие из-под укороченных зауженных штанишек в клеточку, ослепляюще резонируют с белым наглаженным воротничком новенькой рубашки. Её он привёз с собой на всякий торжественный случай, всё лето томил в закромах, а сегодня полдня наглаживал. Слим-силуэт соблазнительно обтягивает молодое тренированное тело. А длинные волосы, за три месяца отросшие уже по плечи, собраны в нарочито небрежный хвост — как если бы Джаз полчаса провёл у зеркала, стараясь сделать причёску максимально неряшливой. Это лето изменило японца до неузнаваемости. Это лето... Как ни крути, оно было в его жизни, в их жизнях, не зря. Было... Начинается фонограмма аккомпанемента, колонки задают ударную и басовую партии. И прежде, чем солист берёт свою первую ноту, Тэён узнаёт эту песню. Закрывает лицо руками и чувствует, как ладони вспыхивают, перенимая жар с палящих щёк. Это невероятно. Он не заслужил... Не заслужил такого (подарка) Тэна. Вместе с цветными сумерками над лагерем разносится бодрая и романтичная мелодия Careless Whisper.

***

Последние аккорды которой сменяются дикой нестройной какофонией электронных мигалок. Юта бесстыдным вторжением в своё исполнение так напуган, что, даже не взяв финальной ноты, спешит отдать инструмент нунам, не менее напуганным на вид, и скрыться со сцены подобру-поздорову. Шквал заслуженных оваций оглушает, гонит его в спину, затмевая приглушённое пиликанье доживающей последние секунды фонограммы. Цветные сумерки становятся ещё цветнее: через открывшиеся ворота на территорию лагеря заезжают четыре машины с прокурорскими номерами. — Все на ужин! — вопит Лиан со сцены, старается мину держать, но предательскую ломку из уверенного и ровного обычно голоса ей сейчас не сплюнуть. — Занимаем очередь за шашлычком! После мангалов все за закусками! На Мария на раздаче — подходим, не стесняемся! Хватит всем, если не мешкать. Дети, поторапливаемся! — Она изо всех сил пытается сместить всеобщее внимание с нежданных гостей на еду, но получается едва ли. Забыв про голод, дети, повскакивая со скамей, чтобы лучше видеть происходящее, топчутся на месте, глазея на блестящие машины и вылезающих из них людей. — Вожатые, нам нужна ваша помощь! — Лиан на грани отчаянья, и её призыв не остаётся незамеченным. Живо отойдя от временно охватившего их ступора, вожатые собирают вокруг себя свои отряды и чуть ли не пинками гонят ребят на раздачу. Выжидают, когда картонные тарелки наполняются с горкой, а картонные стаканчики — до кромки, и гонят подопечных дальше — от амфитеатра, от всей этой суеты, в глубь территории, к тренировочным площадкам. Вряд ли пара сотен метров оградит растерянных детей от всеобщего переполоха. Но нужно хотя бы попытаться.

***

Ужин проходит в напряжённом безмолвии. Ребята устало работают челюстями — горячее нужно прикончить, пока оно горячее. Но как тут сосредоточишься на умопомрачительных свойствах говядины со специями и дымком, когда где-то там (совсем близко) взрослые кучкуются вокруг служебных машин, напрочь игнорируя угощение и даже о только что закончившейся церемонии закрытия будто уже позабыв? Мигалки на машинах давно выключили, как и сирены, а тьма почти сокрыла белые борты служебных Хёндэ — издали и не видать припаркованного с краю амфитеатра кортежа... Но камуфляжем тревогу не стереть. — Ли-сонсенним, а что там происходит? — спрашивает Джисон, запинаясь. Макне первый из ребят набрался смелости спросить старшего о самом главном. — Кого-то арестовывают? — Никого... Наверное, — отзывается сонсенним, пугаясь неуверенности в собственном голосе. — Тэён, — Джено, что со своей мелкотнёй разместился тут же, рядышком, на трибунах шестой площадки, даже не скрывает своей обеспокоенности. — Пойди, узнай. Я бы и сам сходил, но на кого мелких оставлю? Они же никого, кроме меня, не слушаются. А за твоими присмотрю — твои взрослые, сами всё понимают. Тэён кивает. Всех угнетает неизвестность, а его самого она почти выворачивает наизнанку. Прожевав вкуснейший кусок через силу, он делает пару глотков колы и направляется к сцене — именно там сейчас проистекает финальный акт драмы, названия которой ещё не придумали. — Вожатый Ли... Он хотел бы притвориться, что просто шёл мимо — в подсобку смотрителя, например, хотел лишь краешком глаза подглядеть за действом и краешком уха уцепить немного информации, и вообще, он здесь случайно, а лучше — его здесь и не было... Но на подходах его останавливают. Деваться некуда, бежать не имеет смысла. Нос к носу он сталкивается с самим господином Ли Кванхо. — Здравствуйте, господин Ли. — Сбросив охватившее его было оцепенение, Тэён кланяется и спешит (перевести стрелки) отчитаться: — С Марком всё хорошо, он ужинает. — Со своим сыном я ещё разберусь. Раз уж Вы здесь, мы все здесь... Не вижу смысла откладывать этот разговор дальше. Я хочу поговорить о Вас, вожатый. — Обо мне? — Тэёну остаётся лишь благодарить ночь за то, что та своей удушающей тьмой скрывает его горящие уши. — Именно. Дело в том, что до меня дошли слухи о вашем аморальном поведении... — С-слухи? — Мямлит Тэён, прежде чем потерять дар речи. Перед господином Ли немудрено растеряться и когда тот один, но когда за его плечами две фурии... Тьма сокрыла не только горящие уши, но и госпожу Ко на пару с медсестрой Ко. И вот сейчас, выступив из мглы, они присоединяются к господину Ли, образуя единую трёхголовую гидру. — Не притворяйся, будто ничего не понимаешь. — Джису шагает вперёд, бесстыже посторонив (отца) начальника. — После шоу, которое ты учинил на Процессе... Мне пришлось оправдываться перед уважаемыми людьми. Знаешь что — я не собираюсь и дальше жертвовать своей репутацией из жалости к тебе. Пришла пора признаться во всём, Тэён. Если в тебе осталась хоть капля мужества... Уж я-то знаю, как хорошо ты умеешь втираться в доверие честным людям, а потом предавать их. Но с господином Ли это не сработает, как бы ты на это ни рассчитывал. Сегодня он узнал правду! — О чём ты... — Тэёну следовало бы остаться там, у площадки, дожёвывать мясо, а после ужина отправиться с мелкими в дом. Ему следовало бы перестать лезть туда, куда не просят. И сейчас, брошенный в мясорубку, он костерит себя почём зря. Прекрасно понимая, что это уже ни к чему — сделанного не исправишь, сказанного не воротишь. — Вожатый Ли. Медсестра Ко рассказала нам, что Вы преследовали её... Из целей личной мести. Как Вы можете это объяснить? — Господин Ли складывает руки на груди — жест, которого Тэён за начальником прежде не замечал. Господин Ли зол, и, чтобы унять свою злость, ему приходится в буквальном смысле держать себя в руках... Господин Ли зол на него! — Поверить не могу, что доверил безопасность своего сына такому аморальному человеку... — Но я не... — заикается Тэён и тут же оказывается заткнутым Джису: — Признайся, что устроился сюда специально, только ради меня! Хотел соблазнить меня, чтобы таким образом отомстить женщине, отвергшей твои ухаживания прежде. Да, я говорю о госпоже Ко — моей опекунше! В этом стыдно признаваться, но мы обе были вынуждены рассказать господину Ли о том, что нас объединяет... О твоих домогательствах! — Вы сошли с ума... — Не смей отпираться! — Давно Тэён не слышал голос госпожи Ко так близко. В последний раз это было здесь же, в лагере — пара минут унижений и целая череда ночных кошмаров, а в предпоследний — в гостиничном лифте, где она выдыхала на него всю свою страсть, замешанную на алкогольных пара́х. — Просто признайся. Возможно, за честность господин Ли тебя и простит... Как простили тебя мы. Может быть, ты избежишь тюрьмы за домогательства. Конечно, ты потеряешь работу, но это ведь самое малое... — Вы — две лгуньи. — Слова, что зрели в груди и стопорились в глотке вдруг устремляются из Тэёна неуёмным потоком. Срываются с губ и летят на волю. Тэён ни о чём не думает — он обдумал всё раньше. Пришла пора действовать. — И она, — он тычет на госпожу Ко, — не опекунша ей, — он тычет уже на Джису. — А мать! Эти две ненормальные настолько привыкли лгать, что уже сами не видят границ между вымыслом и правдой. Мне нечего скрывать и нечего стыдиться. Я никогда не преследовал ни одну из этих женщин. Они... — Только сейчас Тэён замечает, что их тесная компашка, сколоченная для выяснения отношений частного порядка, ныне собрала вокруг себя целую толпу зрителей. Под шумок половина обитателей лагеря сбежалась к сцене и сейчас наблюдает за происходящим, разинув рты. Охрана господина Ли пытается теснить людей, вожатые разгоняют упрямых детей по домам, но всё тщетно — разборка уже стала публичной, люди проглотили затравку и жаждут продолжения банкета. — Они вообще не в моём вкусе! — От Тэёна не укрылось, как взметнулись брови господина Ли. Как замолкла толпа, а ночь украсилась всполохами вспышек камер смартфонов. И он не заставит толпу ждать. Он скажет всё, что должен, и наконец от него отстанут. — Я встречаюсь с парнем. А обе эти женщины мне одинаково омерзительны. И Ко Джису... Она сама за мной бегала, чтобы отыграться перед мамой за обиды детства. Преследовала, а я, глупый, принимал её симпатию за искренний порыв... Я бы никогда не вынес наши отношения на публичное обсуждение, ведь я верил в искренность твоих чувств, Джису... Моя вера умерла только что! Извини, Джису, но не я это начал... Если бы ты изначально держала язык за зубами... — Что это значит? Я ничего не понимаю. Джису — о чём он говорит? Он что — гей? Хм... — Задумчиво насупившись, мадам Ко прикладывает палец с покрытым глянцевым алым лаком ногтем к покрытым матовой алой помадой губам. Если бы ни контекст, её недоумение, подкрепляемое этим картинным жестом, выглядело бы комично... Но ничто не существует вне контекста. — Тогда это многое объясняет. Но если он гей, как он мог быть с тобой, если только ты его... не заставила? — Никто его не заставлял! Он — притворщик! Как ты можешь ему верить, мама? — Сколько раз говорить — не называй меня так! — шипит Ко сквозь зубы и, в миг опомнившись, возвращает лицу ровное выражение. Оборачивается кругом. — А вы... Чего уставились. Кванхо! Зачем ты меня сюда приволок? Поехали отсюда — поговорим где-нибудь в приличном месте. Подальше от этого убожества... — Юнхи, нет ничего страшного, если воспитанница называет тебя матерью, — отвечает господин Ли, даже не смутившись такому резкому и беспардонному переходу на "ты", и шёпотом добавляет: — Вокруг люди... Держи себя в рамках! — Воспитанница? — Словно уколотая этим словом, выловленным ей прицельно из потока всех прочих, Джису отворачивает пышущий ненавистью взор от Тэёна и направляет его на родителей. — То есть, он считает меня твоей воспитанницей? Ты... так ему и не сказала? — Джису, заткнись... — Неужели так сложно назвать меня дочерью... Меня — ту, что ты родила! При нём! При всех! — Заткнись, тряпка! Возьми себя в руки! Сейчас не время и не место... — Для тебя никогда не место и не время! Я не буду больше ждать! Господин Ли — если Вы не знали, то узнаете сейчас: ваша хорошая знакомая Ко Юнхи — моя биологическая мать! — Выпалив признание, Джису обмякает. Её бесцветные губы мелко дрожат, а растрёпанные ветром волосы тонкой паутинкой липнут ко взмокшему лбу. — Юнхи, я ничего не понимаю. — Впервые Тэён встречает на лице господина Ли искреннее недоумение. Отчего-то становится страшно за этого железного человека. С верой в чьё-то превосходство всегда расставаться очень страшно, ведь вместе с константой из уравнения исчезаешь ты сам... Себя теперь просто не с чем сравнивать. Тонут ориентиры, тянут за собою на дно. — Но ты же... Ведь у тебя нет детей? Нет же? Нет? — Это у тебя их будто бы нет, чёртов ты слабак! Когда я, ещё школьница, забеременела, что сделал ты? Правильно — спрятался за своего папочку! — Но ты же сама говорила... — Я соврала! Всем соврала! Аборта не было. Я родила её и оставила в Кванджу. Моя ошибка. Вы — вы оба — главные ошибки моей жизни! — Аборт? Но я впервые об этом слышу... Твой отец сказал, что в Кванджу ты лечилась от нервного срыва. — Конечно, после того, как ты бросил меня... — Меня заставил отец! Боже, нам было по шестнадцать! Я сам за себя не отвечал, и... — И, услышав о моей беременности, поспешил от меня откреститься? — Но я никогда не слышал о твоей беременности, Юнхи — никогда до этого момента! Госпожа Ко открывает было рот для очередной реплики, но тут же запахивает его обратно. Кажется, для такого аргумента реплик она не припасла. Зато её дочь за ними в карман не лезет: — Как это, господин Ли... Вы правда не знали, что она была беременна? Вы не знали о моём существовании? — Мой покойный отец ничего не сказал... В день, когда он заставил меня позвонить тебе и попрощаться, ты собрала вещи и уехала в Кванджу. Ты тоже ничего не сказала! Я не слышал о тебе несколько лет! Наши отцы... Ты же знаешь, мы не могли подвергать опасности репутации наших семей. Если бы я знал... Мы бы смогли им противостоять! Мы бы вместе воспитали этого ребёнка! — Не неси чушь, Кванхо... Хорошо быть смелым задним умом. Ты понятия не имеешь, через что я прошла! — Ты прошла? Ты родила ребёнка и оставила на попечение сёстрам милосердия из сиротского приюта. Ты не вспоминала о моём существовании пятнадцать лет! Наверное, трудно тебе пришлось — сытая жизнь в столице, карьера, развлечения... Не позавидуешь. — В речах, в голосе Джису столько яда, что ей приходится сплёвывать его. Отправив плевок себе под ноги, она переводит дыхание, выдерживает паузу и отворачивается от матери. — Папа... Теперь ты видишь, какая она? Она заставляла меня делать все эти вещи! Это она науськивала! Говорила, вместе мы приберём компанию к рукам... Папа, её нужно посадить! Мы обойдёмся без неё! Я помогу тебе с бизнесом — ты же видишь, я способная... — Марк... — Отчаянье дочери господин Ли перебивает именем сына. — Если господин Ян прав, то его похищение действительно было спланировано вами. Вами обеими! Я не верил в это по одной причине — не видел смысла в таких действиях! Я привык ждать удара от конкурентов, но не от соратников. Теперь всё становится на свои места. Вы что — хотели избавиться от моего сына, чтобы освободить Джису дорогу наверх? Вы, обе... — Папа, это всё она! Она! Она меня заставила! — Джису визжит, размазывая по щекам потёкшую тушь. — Она и забрала меня из приюта только с одной целью — чтобы через меня подобраться ближе к правлению Ли Спортс. Подумай сам: если бы она протащила меня наверх, а сама осталась в министерстве — вся отрасль оказалась бы в наших руках! — Отец. — Марка никто не слышит, и, чтобы сделать себя хоть сколь-либо заметным, мальчик выходит в центр переполоха. Все затихают, наблюдая, с каким трудом даются ему эти шаги. Он не должен был видеть и слышать всего этого, но он видел и слышал. Кто пустил его сюда? Кто не доглядел? Уже не имеет значения. Сейчас он там, где есть — на самом большом перепутье своей молодой жизни. — Отец, скажи мне только одно... Ты знал о таблетках? Знал об этих испытаниях? Скажи мне! Скажи всем! Скажи правду — пусть в меня перестанут тыкать пальцами или же пусть наоборот — затыкают до смерти. Но я должен знать. И все должны. Все, слышишь! — Марк, сейчас не... — Тебе вечно не время и не место! В твоей жизни вообще для меня никогда нет времени и места! Ты настолько сосредоточен на бизнесе, что не видишь того, что творится у тебя под носом! Эта ужасная женщина родила от тебя ребёнка, а ты даже не в курсе! Поэтому я всё ещё надеюсь, что и махинации с таблетками они проворачивали за твоей спиной... — Держи язык за зубами, сопляк, — даже сейчас госпожа Ко не в силах проигнорировать резкий выпад в свой адрес. Но господину Ли на её негодование уже плевать — речь о его сыне. — Марк, не всё так просто... Биодобавки — это экспериментальные препараты, а не яд. Как и любой продукт, они нуждаются в серьёзных тестах, прежде чем попасть на полки магазинов. В лабораторных условиях мы можем наблюдать десятки, максимум — сотню-другую добровольцев. Настоящих, массовых испытаний на таком количестве людей не проведёшь. Мы же, перед тем, как выпускать препараты на рынок, хотели проверить их максимально широким способом... Это же для людей! Всё во благо потребителей! — Заткнись, Кванхо, ты роешь себе могилу. Не иди на поводу у сопляка, — шипит Ко-ко, соскребая зубами помаду. — Не продолжай, — спокойно отвечает Марк, игнорируя женщину. — Значит, это правда. — Всё не так! Это другое! Ты слишком юн и не понимаешь, как это работает. Как работает бизнес, как работают деньги... Ну, ничего — в Канаде тебя научат грамотному управлению... — Канада... Из-за тебя у меня нет выбора, папа. — Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Марк шагает прочь с авансцены и растворяется среди замершей в восторге от представления многолюдной публики. Самое время для смены действия... И она не заставляет себя ждать: — Господа, вы просили дать вам пару часов, чтобы посетить торжество. Мы терпеливо ждали. Но ваше время затянулось. Прошу проследовать за нами. — Молодая девушка в форменном костюме протискивается через кордон зевак, ведя за собой четверых крепких парней. — Госпожа Ко Джису, Вы арестованы по обвинению в пособничестве похищению человека, по обвинению в коррупционной деятельности и по обвинению в совершении противоправных мер, направленных на причинение умышленного вреда здоровью несовершеннолетних. Госпожа Ко Юнхи, Вы арестованы по обвинению в государственных хищениях и коррупции. Господин Ли Кванхо, Вы задерживаетесь в качестве подозреваемого в соучастии по вышеупомянутым делам. Вас продержат в камере до выяснения всех обстоятельств, а далее либо предъявят обвинения, либо освободят. По закону, на время задержания Вы лишаетесь родительских прав над своим несовершеннолетним сыном. Органы опеки уже связались с матерью Марка Ли — сейчас она в экстренном порядке готовит документы для отправки его в Торонто, а до первого сентября он будет находиться здесь, под законной опекой руководства лагеря и своего вожатого. И... — Она заглядывает в планшет, на экране которого у неё законспектированы все фигуранты дела с именами и заслугами — не упустила ли кого? — Господин Ян Минсок. Где же он? Только что был здесь... — Все оглядываются в поисках старины Яна — но того и след простыл. Не удивительно — лишняя шумиха всегда ему претила. — Если он сейчас же не появится, нам придётся объявить его в розыск. Он должен быть задержан по подозрению в сокрытии преступлений и уничтожении улик, способствующих раскрытию преступлений, совершённых третьими лицами. Госпожа управляющая Ли, госпожа заместитель управляющей... Ли, — обращается прокурорша к притихшим Ли-Твайс. — От лица прокуратуры благодарю вас за содействие следствию. И не смею больше отвлекать от работы. Пожалуйста, займитесь детьми. А всё остальное оставьте нам. Зрителей теснят подальше от амфитеатра, в то время как прокуроры рассаживают арестованных по машинам и везут за ворота. Одна Хёндэ остаётся в лагере вместе с парой сотрудников, уже затребовавших из города подкрепление для поисков старины Яна. Тэён возвращается в дом. Ноги еле несут его — ослабевшие, подкашиваются, а руки дрожат. Пока идёт, думает о Джису. Что с ней будет? Даже если её оставят за решёткой — она молода... Самое позднее — к своим тридцати она вернётся в большой мир. Где в это время будет её мать? А отец? Что станет с Ли Спортс? Примет ли Марк бразды правления семейным бизнесом, а может, решит остаться за океаном навсегда, вычеркнув семейное дело из своей биографии, раз уж половину ДНК он вычеркнуть из своего генетического кода не в состоянии... Что если к тому моменту компания будет отчаянно нуждаться в свежей крови, взять которую неоткуда — семейные корпорации живут за счёт наёмного труда, но в самые высокие кабинеты наёмникам вход закрыт. В самых высоких — только семья. Что если, оценив все возможности, Ли Кванхо признает дочь... и примет её? Тэён не уверен. Может случиться что угодно. Но это уже не его дело. Не его история. Его история взаимоотношений с этой семьёй уже почти закончена. А полностью она закончится, когда первого сентября он сядет в свой автобус, а Марк, до той поры его подопечный, — в свой. Они разъедутся по разным сторонам и не увидятся больше никогда. Перешагнув порог дома и очутившись в вязкой, сумбурной тишине, он настраивает себя на разговор с детьми. Нужно всё им объяснить (будто это вообще возможно). Нужно успокоить их. Нужно уговорить их поспать... Но дети не настроены говорить — разойдясь по спальням, молча лежат, обдумывая произошедшее. Сегодняшний вечер каждого из них ударил больно. Услышанное и увиденное они должны переварить. И Тэёну ничего не остаётся кроме как отправиться к себе. Заперевшись в вожатской, он плачет — тихо и скрытно, зажёвывая кончик вонючего одеяла. С каждой пролитой слезинкой его покидают силы, а вместе с силами — грязь, тяжесть, сомнения. Он плачет, пока есть слёзы. А потом просто лежит, продолжая жевать одеяло, пока сохнут его щёки. Ему легко, как никогда. Он будто избавился от болезни, которую считал неизлечимой. Будто свершилось чудо, а он — неверующий. Будто ему всё снится. Скррр-скррр... Ногтем по стеклу. Тэён не хочет, чтобы его видели таким — размякшим и в то же время разбитым, несчастным и в то же время счастливым. Но держать Тэна на улице он не может. Он должен впустить его в свою вожатскую, раз уже впустил в свою жизнь. — Спасибо... — Сиганув через подоконник, Тэн ныряет прямо в его объятия. — Спасибо, спасибо, спасибо... Ты признал меня перед... всеми. Ты... Что — плакал? Почему? Только не говори, что жалеешь! Стыдишься? Не верю! Ты не такой! Тэён! Тэён? Не молчи... — Нет... Нет, конечно. Просто... Столько всего навалилось. Мне кажется, это всё не по-настоящему. — По-настоящему, — Тэн тянет к себе, захватывая взъерошенную голову обеими руками, и зарывается в чужие волосы своим маленьким носом. — Всё правда. Эти дуры больше никогда тебя не потревожат. Они — прошлое. — Но Марк, Джемин... Что будет с ними? А с Чэнлэ? — Всё с ними будет хорошо. — Тэн шепчет в самое темечко. — Мы проследим за этим. Мы не бросим их и поможем, если понадобится. — Тэн, ты утешаешь меня... — Нет, глупый, это ты меня утешаешь. Хотя бы тем, что ты есть в этом мире. Пока ты есть, мне ничто не страшно.

***

— Ты можешь мне объяснить, почему сейчас полвосьмого, а мы в постели... В твоей постели! Чёрт, что я вообще тут делаю? — Едва продрав глаза, Тэн хватается за мобильник, а рассмотрев на экране временны́е показатели, вскакивает, путается своими ногами в чужих и скатывается с кровати кубарем. — Ты говоришь так, будто это моя вина... Будто я заставил тебя остаться и удерживал силой... — Бормочет Тэён, не разлепляя век. — Что? Полвосьмого? На полу оказываются уже оба — голые и сонные, через секунды уже одетые и всё такие же сонные. Из-за двери и закрытого окна доносится типичный утренний шум: птички поют, мелкие дерутся за душевую, по лагерным дорожкам бродят редкие сотрудники. Последний летний день, словно в насмешку, вышел безоблачным и жарким — не в пример жарче всех предыдущих: даже сейчас, в такую рань, солнце плавит оконное стекло, как в разгар июля. Солнце прощается с лагерем тепло, по-родному. — Я и забыл, что радиоподъёма сегодня не будет. То есть, больше не будет. Отныне за то, чтобы всюду успевать вовремя, мы отвечаем сами, — пробурчав себе под нос, Тэн чмокает Тэёна и, подловив момент, когда вокруг никого не видать, выскакивает в окно. За детьми, чьи города находятся неподалёку от провинции Чолла-Намдо, родители приедут уже сегодня. Официально тридцать первое августа — день сборов, но никто не мешает желающим попрощаться с лагерем уже сейчас. Тэён выходит из домика, бесстрашно подставляет лицо тёплому ветру, щурится на разбушевавшееся солнышко и вдруг осознаёт, что этот день — день без радиоподъёма, без линейки, без тренировок и игр — это и есть конец. Жизнь, к которой он так сложно привыкал и которую принял, как свою, осталась в прошлом. Он чувствует себя свободным. Как выброшенная на берег рыба — ни тебе больше ледяных водоворотов, ни могучих течений, ни зубастых хищников, подстерегающих за коралловыми рифами — плыви куда хочешь... Если сможешь. Он бы заплакал, если бы не одно "но". Он теперь не один. И ему тоже ничто не страшно. Даже выброшенный на берег, он не пропадёт, потому что рядом будет тот, кто вернёт его в родную стихию, если он собьётся с пути. Надышавшись ветра перемен, Тэён возвращается в дом. И в коридоре, вытянувшись вдоль низких подоконников, его ждут. Рефлекторно покивав на макушки — выгоревшие и почти уже одинаково бесцветные и лохматые — он насчитывает привычную дюжину и даёт команду: — Все на завтрак! — Ли-Сонсенним... — Пак несмело высовывается из-за спин товарищей, если слово "высовывается" вообще применимо к парню его роста. Теперь Тэён точно знает, почему Джисона продолжают считать мелким, хотя он уже давно всех перерос — потому что мелким он сам себя чувствует. Всё ещё. Это ненадолго. — А давайте создадим чат... Для всех. Скинем фотки. У кого что есть... Будем на связи. — Займёшься? — Тэёну нравится идея. — Х-хорошо... Сегодня же приеду домой и займусь. Приеду домой... Сегодня же. Тэёна предупредили, что мать заберёт Пака сразу после завтрака. Макне станет первым, на кого осиротеет отряд. За вожатским столом пополнение: новая начальница и её заместительница присоединились к педсоставу. Тэёну хочется верить, что все последние дни сёстры дистанцировались от них вовсе не из-за снобливости — они не зазнались, просто выдерживали нужную паузу. И сейчас, когда в лагере нет Джису, когда все точки над "i" расставлены, они снова вернулись... Свои в доску Ли-Твайс. Прекрасно осознаёт зыбкость своих ожиданий, но гнать их не спешит — ему хочется верить в лучшее. — Ну, теперь я могу спросить напрямую: кто остаётся? — Дождавшись, когда все займут свои места, Лиан с ходу приступает к обсуждению дел насущных. Видимо считает, что в отличие от дел, еда никуда не денется. — Мы за то, чтобы остались вы все, потому что у нас большие планы, и нам нужны проверенные люди. Официальные письма разошлём позже, когда наши планы пройдут утверждение в центре. — Ты заговорила, как Джису, — Тэн ухмыляется Лиан, а скорее — не ей самой, а её деловому тону. Всего несколько дней она начальница, а разговаривает так, будто на этом посту собаку съела. Это призвание! — Пройдут утверждение в центре, позвонят из главного офиса, еду на встречу с руководством. Ко-ко-ко... — А как иначе, Читтапон? Когда хочешь, чтоб тебя воспринимали всерьёз, приходится и вести себя по-серьёзному, — Лиан незлобливо подмигивает. — Кстати, что насчёт тебя? — А что насчёт больших планов? — не дав Тэну и рта раскрыть, вклинивается Кун. — Мы разработали проект по переводу нашего лагеря на круглогодичный режим работы. В будущем на постоянку можно перевести всю сетку. А LY-17 запустим на пробу... Ждём утверждения. — Лили рада поделиться планами, которые они с сестрой, похоже, долго вынашивали, но до последнего держали в тайне. — Конечно, придётся вложиться в инфраструктуру. Домики не приспособлены для зимовки — понадобятся утеплители и обогреватели, да и электрических мощностей на круглосуточное отопление пока не хватит. Но мы верим, что нам пойдут навстречу. Планируем смены сделать короче, а самих смен — больше. Чтобы ребята, которые серьёзно метят в профессиональный спорт, могли практиковаться здесь несколько раз в год без серьёзного ущерба для учёбы. — А как же вожатые... — Кун разве что ручки не потирает. Педагог — это тоже призвание. — Само собой, работа по нормативам. Устав будем пересматривать — выкинем оттуда всякую муть, дополним чем-то полезным. И индексирование заработной платы поменяем. Введём выходные с гарантированными выездами за периметр, а может быть даже посменное дежурство, если наберём достаточно желающих работать и выбьем финансирование. Ответа ждём со дня на день, потом перерыв на организационные моменты, и, надеемся, в ноябре уже запустим первую внесезонную смену. Так что, Цянь Кун, у тебя есть время, чтобы слетать домой, отдохнуть, повидать родных... И вернуться сюда. Это не вопрос, а утверждение. Это именно то, что Куну нужно. — Джонни и Джено уже согласились, — решает дополнить Лиан. — Но у меня есть условие: никаких больше потрахушек в отрядных домиках! А то некоторые, — она косится на сестру и её (старого) (нового) бойфренда, — совсем не умеют вести себя прилично. Или хотя бы тихо. Определённо, вожатым нужен отдельный дом для досуга. — Определённо, — соглашается с ней Джонни. — Читтапон не даст соврать. Видел сегодня, как он из шестого домика через окно сбегал. Как ошпаренный! Все смеются, только Тэёну и Тэну не до смеха. С непривычки-то. — Почему молчишь, Тэн? Будешь с нами работать или нет? — не отстаёт Лиан. И Тэён чувствует, что должен ответить. За себя — ведь от его ответа зависит и тэнов — тот сам дал это понять. Но как он может сказать, если его не спрашивали? А выставлять Тэна идиотом, неспособным держать ответ от своего имени, он тем более не посмеет. — Извини, сестрёнка, но я не с вами. Остро чувствую необходимость перемен. Ухожу в свободное плавание. — Тэн многозначительно улыбается. — Значит, осточертела тебе лагерная жизнь... Понимаю. Что насчёт тебя, Ли? — Будто бы даже не удивившись, не обрадовавшись и не расстроившись, Лиан переводит своё внимание на Тэёна. — Я буду скучать по этому месту. Но моих ребят здесь больше не будет, а без них и место это уже не будет таким, каким я его знаю. Я тоже отправляюсь в свободное плавание, — отвечает Тэён, роняя гору с плеч. — Мы с Тэном вместе отправляемся. — Ох, жаль, конечно... Но это ваш выбор. Надеюсь, свободное плавание сулит большие успехи. И помните — если что, мы всегда готовы принять вас обратно. — Лиан жмёт плечами и губами. И всё же — она немного разочарована. — Хенди? — Очень соблазнительные перспективы вы нарисовали, — отзывается Хендери. Пока всех поглотила беседа, он единственный налегает на еду. Знает ведь, что таких вкусных завтраков ему вряд ли теперь отведать придётся. — Завтра улетаю в Макао. Две недели на туда-сюда, и приступаю к работе. Место в баре при казино уже за мной. Так что, если кто-то соскучится по покеру и прочим запретным развлечениям — буду рад видеть вас в гостях. — Жаль, — выдыхает Лиан. — Но насчёт покера ты прав. Больше ничего запрещённого в нашем лагере. Если уж избавляться от грязи, то сразу ото всей! — Кстати... — Вовсе не кстати, просто к слову пришлось. Тэён осматривает столовую и, убедившись в своих подозрениях, спрашивает начальство: — Что там со стариной Яном? О нём по-прежнему ничего не слышно? — Как же не слышно? Мы всю ночь из-за него не спали! Его искали в лесу и... — И что? — У Тэёна сердце замирает. Ведь он не только с лагерем прощается, но и с тем, что за. Кто за. — Нашли. Уже увезли. Нет у нас больше начальника службы охраны. Придётся нового искать. Только на этот раз будем брать не местного, непьющего и не суеверного. Хватит с нас экстрима! Поведанное сёстрами смахивает на какой-то сюр. Хотя, если вдуматься, всё закономерно. Испугавшись тюрьмы, старина Ян бежал в лес — надеялся кратчайшим путём добраться до родной деревни, а там бы его спрятали... Но до деревни он так и не добежал. Поисковики нашли его сидящим на каком-то бревне в самой глуши. Задержанию он даже не сопротивлялся и всё твердил про древнее зло, которое мстит, и что привидение теперь его не оставит... Мол, явился ему призрак, из-за сосны прямо выскочил, путь преградил, да и говорит: "Не уйти тебе от ответа. Долго уходил, но больше не получится". Это всё Ян лепетал, пока не отключился, а вернувшись в сознание, рухнул на колени, вцепился прокурорам в штанины и умолял запереть его в тюрьме поскорее, только подальше от этого леса — за такими засовами, чтобы старое зло не дотянулось. — Рехнулся старик, короче, — резюмирует Лиан и зажёвывает своё резюме свежей булочкой. — Мы хотели адвоката ему нанять. Жаль мужика — так-то он неплохой, только... Но прокурор сказал, что освидетельствование скорее всего покажет его невменяемость, и дорога ему в психушку, а не в тюрьму. И нужен ему врач, а не адвокат. Реально, жаль... Тэёну дорогого стоит не выдать смятения. Получается, старину Яна таки настигла запоздалая расплата. Тогда, в далёких девяностых, вместе с подельниками расправившись с заезжими охотниками и свалив всё на беглого преступника, он поставил на себе метку, отмыть которую пытался на протяжении всей своей жизни. Не удалось. Возмездие настигло его от рук Гу Хотэ — и куда более страшное, чем смерть. Ведь безумие режет острее натянутой лески... После завтрака зайдя по привычке на кухню, Тэён застаёт там парочку неразлучников. Джемин старательно намыливает тарелки, полощет их в чистой воде и складывает мокрой стопочкой сбоку от мойки, а Марк на подхвате орудует полотенцами. Это их последний день вместе, думается Тэёну, и рука с заготовленной сигаретой сама собой тянется вниз. — Тэён-ши, как хорошо, что Вы зашли. А то ведь уедете — и не попрощаемся, — верещит Мария, выбегая навстречу вожатому. — Я уеду только завтра, когда... — Он хотел сказать "когда за Марком приедут органы опеки, а за мной — автобус до города", но не договорил. — А помощники ваши, я смотрю, сегодня трудолюбивы как никогда! — Ох, уже эти помощники — как же, дождёшься! — Мария весела и бодра — совсем не под стать моменту. — Будь их воля, гуляли бы, лето провожали... Но я буду не я, если не накажу негодников! Вот, как Вы и советовали, Тэён-ши, применяю наказание в виде мытья посуды. Тэён не понимает, чем наказание в виде мытья посуды отличается от добровольного мытья посуды, которое Марк с Джемином и прежде активно практиковали... Разве что ритуальной составляющей? — За что же Вы так с ним? — Ах, негодники, за то, что хотели утаить от меня всё. Да ничего у них не вышло. Что мне надо — я у кого угодно выпытаю. — Утаить? — Ли-сонсенним, мы с Джемином едем в Канаду. — Марк решает прервать многословие тётушки и выдаёт как на духу. Его и самого от этой новости распирает — это видно по надутым щекам и блестящим глазам. — Когда мама узнала, что случилось с отцом... Она сама предложила. Она поможет оформить Джемину учебную визу. Из опекунов у него только Ма, и мы боялись её спрашивать, но она сама всё узнала. — Ох, сердце моё не на месте. Отправлять малого за океан — где ж это видано! — причитает Мария. — Да только разве ж здесь ему лучше будет? Отец в тюрьме, и слава сына убийцы по жизни теперь за ним хвостиком тянется. Да кроме меня у него же и нет никого — а я что? Кухарка и есть! Прокормить прокормлю, а образование... На такое нам денег вовек не наскребсти. Вот и подумала — чем здесь ему маяться, пусть уж поезжает, попытает удачи. Марку я доверяю — он ведь в нашем доме сколько раз прятался, когда от отца убегал. Он мне как родной. Надеюсь, и матушка его такой же хороший человек — ведь в кого-то же Марк уродился... В общем, завтра возвращаюсь в город и первым делом к нотариусу — доверенность оформлять и разрешение на выезд. А как Джемина провожу, так и сюда вернусь. Вы же слышали — лагерь-то наш теперь круглогодичным станет... Мария причитает, и причитает, и причитает, да только слёз в словах не спрячешь. — Ма, ну что ты! — Оставив своё занятие, Джемин наскоро обтирает руки и спешит к тётушке под бок. — Я же каждый год на каникулы ездить буду. К тому же интернет есть — хоть каждый день звони! — Да понимаю я всё... И рада. Да только кровинушку отпускать всегда больно. — Не переживайте за племянника, Мария, — успокаивает её вожатый. — У вас у всех есть мой номер. Будем на связи. Если я могу чем-то помочь — всегда помогу. — Спасибо, Ли-сонсенним, — отвечает Марк. — Спасибо за эту смену. Если бы не Вы, она была бы кошмаром. Она и так была кошмаром. А ещё восторгом, сомнением, сюрпризом. Эта смена была необыкновенной. — Выше нос, Марк. У тебя, у вас обоих, начинается новая жизнь. Думайте только о будущем! — Хорошо, — соглашается малой, слабо улыбнувшись. — Спасибо, — вторит ему Джемин и добавляет: — Хённим. Тэён покидает столовую, и думается ему, что это его последний день в статусе курильщика. Рука сама собой тянется за сигаретой. Пак, как и ожидалось, уехал первым. Пока мамаша запихивала в багажник его поклажу, он ревел, никого не стесняясь. А Чэнлэ ревел потом — запершись в их с Ютой комнате, предварительно Юту оттуда выгнав, он проревел до самого обеда. А к обеду вышел посвежевший, разве что чуть опухший, и больше уже не плакал. Чону и Доён покинули лагерь вместе сразу после обеда — за ними приехала доёнова старшая сестра. Студентка престижного университета за рулём дорогой машины не позволила ребятам устроить долгих прощаний — пока те братались с бывшими уже одноотрядниками, беспокойно поглядывала на часы, не забывая подгонять парней словом. И вскоре от творческого тандема певца Чону и его верного менеджера остался лишь столбик пыли на сухой грунтовке. Машина скрылась за поворотом. Следом осела и пыль. За Хэчаном приехали во время ужина. Хэчан к родителям не вышел, пока не запихал в себя столько еды, сколько в него вместилось. И потом не вышел — ещё долго сидел с друзьями, травя байки, как в любой другой день — будто впереди у них ещё целое лето... Его отец не выдержал и лично заявился в столовку, забрал отпрыска и был таков. Целое лето теперь для него позади. Ночь Тэн и Тэён проводят вместе — в комнате Тэна. Они не шумят — берегут энергию. Предвкушение, вкусным осадочком зреющее на кончиках языков, они делят на двоих. Это зреет их общая свобода. Завтра уже не отменить. Джехён уехал рано утром первого сентября. Несмотря на то, что за вчерашний день лагерь опустел наполовину, кормить детей решили до последнего постояльца. Джехён не остался на завтрак, хотя мама предлагала ему остаться — Тэён сам слышал. Интеллигентная женщина в стильном костюме, похожая не то на преподавательницу, не то не бизнесвумен, зашла поздороваться с вожатым и поблагодарить его за внимание к её сыну... Пока Джехён дожидался её в машине, в сторону столовой даже не глядя. Ёнджи вышла проводить его со служебного входа — выглядывая из-за угла, она наблюдала, как отъезжала зелёная Хонда, и украдкой подтирала уголки глаз. Тэён видел. А Джехён — нет. За иностранцами автобус прибыл к полудню. Юта, Лукас, Ренджун, ВинВин и Чэнлэ, навьюченные поклажей и ожидавшие отбытия у ворот, резво запрыгнули в Костер с лого Lee Youth на бортах и долго махали вожатому в открытое окошко. За Марком и Джемином прислали машину службы опеки. Тэён ещё никогда не видел этих двоих такими растерянными, серьёзными и воодушевлёнными одновременно. На Мария надавала им в дорогу целую сумку снеди, а когда машина отъехала, тётушка, никого не стесняясь, рыдала на плече у Ёнджи под ободряющие реплики повара Чанги и смотрителя Чхвэ, вышедших посмотреть на драму. Автобус, что должен отвезти вожатых в город, приходит с небольшим опозданием. Водитель отправляется на перекур, предоставляя салон в распоряжение молодёжи. И пока Кун с Хендери занимают места впереди, Джонни и Джено прощаются со своими зазнобами — ненадолго, ведь они скоро снова будут вместе. Здесь, в их общем месте. Тэён и Тэн занимают задние места. Едва их сумки опускаются на полки для багажа, а задницы — на высокие сидения, оба чувствуют пустоту. Чувствуют внутри себя, внутри друг друга. Пустота рвётся наружу (только бы не разреветься). — Я позвоню своим, — говорит Тэён и звонит. Мама рада его слышать. Даже зовёт к себе — погостить. О будущем не спрашивает. О личном — тоже. Об отце сама не рассказывает. Тэён обещает как-нибудь заехать к ней на ужин со своим новым другом. Новый друг (что лучше старых двух-трёх-четырёх-скольки угодно), подслушивая чужой разговор, только ухмыляется. Потом Тэн звонит своим. Уверяет, что найдёт новую работу и останется в Корее. И показывает себя в камеру, да не одного — развернув телефон, захватывает в кадр и Тэёна. Тэён не понимает ни слова, но отчего-то ему кажется, что Тэн не "другом" его представил своей родне. Потому что родня, завидев его загорелую физиономию, выглядывающую из-под опущенного козырька, как-то слишком понятливо кивает и тянет большие пальцы вверх. А потом, видимо, Тэна спросили про деньги. Потому что Тэн, до того весёлый и беззаботный, в миг становится серьёзным, почти хмурым. — У мамы обострился диабет, — поясняет он уже после того, как видеозвонок был окончен. — Требуются лекарства... Так что долго бездельничать у меня не получится — деньги нужны уже сейчас. Тэён хотел бы ему ответить, что всё будет хорошо, и всё у них получится — но врать он уже не научится. И Тэн прекрасно это знает. От невесёлого молчания Тэёна отвлекает очередной звонок. — Господин Ким? Да... Нет, в Сеул не планировал. А где я... Но я не один... Да, могу поручиться. Куда? Вы шутите? Пиво... Конечно не против! Конечно с другом. Увидимся через несколько часов! Завершив вызов, он откидывается на спинку сидения и прикрывает глаза. Его грудь вздымается часто и тяжело, а пальцы сжимают мобильник так крепко, словно стремясь его раздавить. — Что случилось? — спрашивает Тэн осторожно. — Господин Ким. Мой бывший начальник... Зовёт нас в Сеул. Выпить пива. — В Сеул? Нас? То есть, я не против пива... — Тэн, — резко поднявшись, Тэён заезжает козырьком по подбородку склонившегося над ним тайца. — Ой, прости, пожалуйста. Тебе не больно? Слушай... Господин Ким сказал, что для сборов юниорских команд правительство открывает сеть тренировочных баз за рубежом. Ну, ты же знаешь... Зимой у всех профессиональных лиг сборы где-нибудь на юге, потому что здесь тренироваться холодно. — Мы всегда ездили на Чеджу, — кивает Тэн. — А высшая лига то в Лос-Анджелес, то в Австралию... Помню-помню. — Вот-вот. А сейчас они открывают базы в Сингапуре, в Малайзии и... Господин Ким предложил мне работу. И спросил, нет ли у меня ещё надёжных людей на примете. Ему нужно укомплектовать состав помощников тренеров для ближайшей осенней смены. Он сказал, если я согласен, работа у меня в кармане. И у тебя тоже... — Ты шутишь... Шутишь! — Впервые Тэн настолько недоверчив. — Скажи, что нет? Скажи, что это правда? — Конечно, правда. Господин Ким — не балабол, он... — А ехать-то куда? — В Бангкок. Теперь очередь Тэна откидываться на спинку сидения. Он долго молчит, уставившись в потолок, и когда молчание его уже преодолевает границы вечности, начинает говорить: — Если это правительственный проект, то они и визу дадут, и зарплату по корейским меркам. Я смогу быть ближе к своим. А ещё... Это Бангкок, там никто на нас косо не посмотрит. Никогда. Там — не здесь. Ты даже не представляешь... Там свобода. И нищета. Но если с корейской зарплатой и с тобой, то это рай... Что делать надо, чтобы всё получилось? Только скажи. Я всё сделаю! Тэн, не привыкший получать ничего просто так, торгуется. Он ждёт, когда назначат цену. Будто рай можно купить. — Едем в Сеул. Пьём пиво с господином Кимом. В красках рассказываем ему подробности скандала с Ли-Твайс, задержания господина Ли с подельницей и прочее... Пересказываем все сплетни! И про Призрака не забудь — хотя, это я возьму на себя. Господин Ким очень любит всякие интересные истории. Потом обсуждаем детали и... отдыхаем. Начало работы — через две недели. Возвращается водитель, и автобус трогается. Лагерь остаётся позади. Синее море танцующих на ветру сосен ещё долго маячит в зеркале заднего вида. Наконец исчезает. Автобус мчится по трассе, по обе стороны которой раскинулись желтеющие поля. Несёт своих пассажиров в будущее, поёт им колыбельную шелестом шин об асфальт. Тэн вскоре засыпает — тихо и невесомо, как всегда. Тэён тоже не прочь подремать, но сдерживается — хочет проводить это лето глазами. Хочет попрощаться с ним через оконное стекло. На телефон приходит сигнал о новом сообщении. Сообщение от абонента "Госпожа управляющая": "Мы хотели сперва смонтировать как следует и сделать массовую рассылку, но раз уж вы двое покидаете нас навсегда, подумали — чего тянуть. В приложении — всё. Надеюсь, пригодится. Не грусти!". Тэён ничего не понимает и беззаботно тыкает по ссылке, ведущей на какой-то файлообменник. И попадает в прошлое. Там — тонны фото и видео. Сёстры почти каждый день смены вели непрестанную съёмку — вся жизнь лагеря протекала перед камерами их смартфонов. Ужины, турниры, солнце, дождь, старшие и младшие — в этих материалах целое лето. Тэён кликает наугад и в одной из папок выискивает фото своего отряда. Они сделали его во время тренировки — попросили смотрителя щёлкнуть детей с тренером общим кадром. Сёстры даже этот кадр каким-то образом раздобыли и приобщили к своей коллекции. Чтобы просмотреть весь архив, понадобятся дни, недели... Он не будет смотреть его весь. Сейчас — уж точно. Он вернётся к нему позже — когда память начнёт ему изменять, а сердце будет заходиться щемящей тоской при каждом упоминании о его первом лагере. А сейчас ему спокойно и легко. Ведь теперь он точно знает, что будущее — на его стороне.