Грани безумия

      Познакомились в переходе. Зингер, старый знакомый стритовщик, у которого Артем по приколу взял «погонять» гитару на пару песен весьма похабного содержания, тупо проходя мимо, смолил в сторонке, пока он горло драл.       Юлька опаздывала на уроки, конкретно так опаздывала, на полчаса с лишним, но все равно остановилась, перехватив взгляд голубых наглых глаз. Вообще она до этого не знала, что голубые глаза могут быть такими нахальными. А тут поймала и замерла, а Артем подумал: смешная и серьезная, волосы из-под шапки торчат, девчонка девчонкой. Дослушала песню до конца, бросила полтос прямо на чехол от гитары, игнорируя девчонку-аскершу с шапочкой для бабла, хмыкнула: — Красиво поешь.       И зашагала дальше. Артем, чертыхнувшись, сунул гитару в руки Зингера и кинулся следом. — Девушка, а девушка, — догнал и улыбнулся во все зубы, как всегда. — А давайте я вас до дома провожу, опасно таким красивым одним по улицам ходить. Вас как зовут, девушка? — Юлька, — фыркнула та. — Сама дойду, не утруждайся. — Папа волноваться будет, девушка, я вас провожу?       Юлька закатила глаза, отбирая у него недокуренную сигарету и затягиваясь: — А не будет. Я телефон отключу.       И улыбнулась заговорщицки. В тот вечер они целовались в подъезде Юлькиного дома, потому что к себе на хату приглашать школьницу было ссыкотно и… стыдно. Не убрано у Тёмы было нихуяшеньки, Тёма свинья, забывающая выносить мусор и проветривать прокуренную комнату.       Телефон вибрирует в кармане ее куртки, Юлька закатывает глаза — снова — и смотрит на экран. — Папа, — вздыхает так, будто ей прямо сейчас орут в ухо, чтобы она была дома не позже десяти. — Строгий папа, солнышко? — спрашивает Тёма, утыкаясь в ее шею носом и слушая россыпь звонкого смеха. — Мягко сказано! — Учитель? Врач? — Полковник.       У Тёмы что-то екает в груди не слишком приятно, но он над этим не задумывается — ну полковник, ну и что? Тёму и с лестниц папаши спускали, и за шиворот выпихивали прямо с кровати, и полковника переживем. Если, конечно, дойдет до этого.       С Юлькой, похоже, реально дойдет, потому что Тёма зачастил ее из школы забирать, хоть и смотрят друзья неодобрительно, мол, серьезно ты, Тёмыч, малолетку ебать собрался? Дочку полковника? Да ты бессмертный, Тёмыч, и отбитый совсем.       Только Тёма удержаться не может — Юлька красивая, с Юлькой легко, она может поддержать его дебильные идеи, хоть и капризничает иногда, выводя на глупую ревность или специально задирая косо посмотревшую гопоту с района, потому что знает, что Тёма, хоть и выскажет ей потом, все равно защищать полезет. Он же, в рот его ебать, герой. Ему не в падлу за девушку вступиться, даже если она не права, пару ебальников разбить и сидеть потом дома, морщась от кровавой пены на костяшках после выплеснутой перекиси.       А Тёма отчаянный — не сказать, что он влюблен, но ему нравится смотреть, как она смеется и звонко щебечет, когда он таскает ей цветы без упаковки, якобы потому, что свежее некуда, а на самом деле с клумбы. Хули заморачиваться и платить пятихатку за сраные три розочки, когда он бесплатно может взять хоть тридцать. Нравится смотреть, как она, клянча сигареты, заглядывает в глаза и щекочет его шею. — Пошли ко мне, папа до вечера занят, — кокетливо тянет она, поправляя воротник его куртки. — Или сдрейфил, герой, полковничью доченьку до дома провожать? — Я? О чем ты, солнышко, для тебя хоть звезду с неба, — абсолютно честно уверяет Тёма, целуя ее в обветренные губы.       Хата у Юльки такая, что можно на велосипеде рассекать от комнаты до комнаты. — Мажорчики, мажорчики, — хмыкает Тёма, аккуратно пристраивая запыленные кеды на коврике. — Государство подарило, — отвечает Юлька. — За выслугу лет. Папке-то за сорок уже. Так что, чай пить будем? — Будем, солнышко. А где твоя комната?       Какой уж тут чай, когда гормоны ебашат по шарам, и единственное, что он сейчас видит отчетливо — проворные Юлькины пальчики, расстегивающие его рубашку. Когда он падает на кровать, подмяв ее под себя, она визжит, хохоча и отбиваясь, но сразу затихает и дышит часто, когда он прижимается губами к тонкой шее. Блузку — на пол, к юбке, лифчик туда же, руки — в волосы вплести, и языком провести в ложбинке между…       Юлька охает, когда входная дверь открывается, а Тёма, подняв голову, представляет в наступившей тишине как полковник, стоя у двери, рассматривает его аккуратно поставленные кеды. Блять, проебался так бездарно. Надо было хоть на полку убрать, и получилось бы свинтить незаметно, когда он пройдет в квартиру. На кухню, к примеру, или в ванную. Полковники тоже люди, ужинать же он пойдет. Наверное. А теперь все — поздно, потому что Юлька едва успевает натянуть майку, а Тёма застегнуть ширинку, когда в дверном проеме появляется «сам» — Валентин Лебедев. В кителе. Почти одного роста с Тёмой, но смотрит так, будто на три головы выше, и не смотрит — насквозь прожигает почти черными глазами. — Это кто? — не отводя глаз, но вопрос явно адресован дочери. — Это Артём, он мой друг, пап, и мы ничего такого…       Тёма не успевает понять, как его хватают за загривок, как котенка, тащат в прихожую, а затем и на лестничную площадку, вручают кеды, майку и закрывают дверь прямо перед носом. Он смотрит на свои босые ноги, жмурится, но звонит в дверь. Вспоминает отчество Лебедева ровно за секунду до того, как она откроется. — Валентин Юрич, я носки забыл, — сообщает он, снова жмурясь, но уже от звука — в комнате рассерженной белугой воет Юлька.       Лебедев смотрит на него долгим нечитаемым взглядом, исчезает в недрах квартиры и возвращается уже с носками, которые отдает Тёме с видом, точно гостайну в конверте передает. — Валентин Юрич, я не такой, — зачем-то говорит он. — Я ж не просто так, я Юлю… — Чтобы я тебя сейчас видел в первый и последний раз. Я ясно выражаюсь? — произносит Лебедев, а Тёму будто к стене эти слова припечатывают, как и взгляд этот непроницаемый.       Полковник вообще человек? У него хоть один мускул дрогнул на лице за все то время, что Тёма тут стоит? — Да понял я, не дурак же совсем, — ворчит он в пустоту, уже спускаясь по лестнице.       Садится на ступеньку в пролете, натягивает носки, следом кеды. Фыркает. Подумаешь, полковник. Так даже интереснее будет Юльку дожать.