Грани безумия

      Юлька экзамены сдает — некогда ей Тёму любить.       Тёма встречает ее после школы, провожает в школу, и, собственно говоря, на этом все. Невинный поцелуйчик на прощанье — настолько невинный, что даже не екает ничего — и по хатам. Но он-то не дурак, ему дожать ее надо, иначе получится, как с Тасей, одноклассницей, которую он страстно мечтал отжучить, но она не дала, и Тёма все три года после выпуска вспоминал ее как самую охуительную телку в своей жизни. Пока, в итоге, не выебал, и было это, мягко сказать, на унылую троечку. С Юлькой ситуация могла повториться, хоть она и младше его на пять лет почти, и не сказать, что такая прям звездная девочка, что обкончаться можно, но веселая и простая. Хоть, сука, и капризная.       С отцом у нее холодная война: Юля не приходит домой к положенному времени, Юля отключает телефон, Юля зависает с подружками в барах. Юле не похуй — она пытается вывести непробиваемого полковника хоть на какие-то эмоции, а тот даже голос не повышает, когда отчитывает ее. — Понимаешь, робот это, а не человек! — всхлипывает Юля, пригревшись под его боком, когда они оба сидят на лавочке у фонтана. — Он не слышит меня! Вообще не слышит, будто руками через стекло машу, а звука нет. Он мне о том, что любит меня, последний раз говорил, когда я в школу пошла. Говорит, одного раза достаточно — типа, если что-то изменится, я тебе скажу, как в том анекдоте несмешном. — Успокойся, солнышко, — Тёма, затягиваясь, гладит ее по бедру. — Наладится все!       Говорит, но сам так не думает. Не ту тактику Юлька выбрала. Она тоже Лебедева, и они друг от друга недалеко отошли: оба упрямые, как ослы, оба гнут свою линию, и ждут, когда под них подстроятся. А тут не в лоб надо, а аккуратно, с тыла, так сказать, и понежнее, поделикатнее, чтоб оттаял Лебедев, как ледяная глыба. Тёма не знает наверняка, но ему почему-то так кажется. Почему-то несгибаемый Лебедев ему в этом понятен, и не хочет Юлька осознать, что его запреты и контроль — единственный возможный в его случае способ донести свою любовь. — А мамка где твоя, солнышко? — Не помню я ее. Ушла от нас, когда я совсем мелкая была. Я и не удивляюсь — кто еще такого деспота выдержит. Туда не ходи, сюда не ходи… Заебал! Пошли сегодня выпьем, мне расслабиться надо, не могу больше! — Юль, это плохая идея, — вздыхает Тёма, натыкаясь на гневный взгляд: — И ты туда же? Тоже мне запрещать будешь? Не хочешь — сама нажрусь!       Юльку останавливать бессмысленно — она же Лебедева. Поэтому Тёма, смирившись, тащится с нею в клуб, куда малолеток пускать, по идее, не должны, но пускают, Юлька списывается с подружками и спустя час они уже пьют темное нефильтрованное и ржут с мемасов в дегенератских пабликах. С Юлькой весело, но сейчас, потягивая пиво и скучающе посматривая на ее припизднутых подружек, он отчетливо понимает, какая она еще маленькая.       Тёма смотрит на часы — половина двенадцатого, затем на беспрерывно мигающий от вызовов мобильник Юльки, тушит окурок в пепельнице и отбирает у нее недопитый бокал. — Все, девочки, бал окончен, по каретам и по домам, — ухмыляется он, придерживая качающуюся Юльку за худенькие плечи. — Эй, я еще потанцевать хотела, — заплетается она — и в ногах, и в словах, и Тёма в сотый раз жалеет, что ввязался в это дерьмо.       Еще больше он убеждается в этом, подхватив ее на руки и нажимая звонок.       Вот нахуя ему это говно? Ему что, проблем в жизни не хватало, что он с малолеткой связался? У которой папа полковник. Который, открыв дверь, смотрит на него своим нечитаемым взглядом, отчего холодеет все внутри. — Валентин Юрич, — Тёма жмурится, проходя в квартиру. — Можно я ее положу и потом все вам объясню? — Ну давай, — говорит полковник, пропуская его в Юлькину комнату, и этот взгляд он чувствует уже между лопаток.       Вот нахуя ему это все?       Он укладывает мычащую нечто невъебенно философское Юльку на кровать, набрасывает сверху одеяло и идет, стараясь даже дышать негромко, на кухню, где Лебедев, откинувшись на стуле, курит долгими затяжками и смотрит на него исподлобья. — Валентин Юрич, — Тёма поднимает глаза, падает в бездонную черноту, моргает. — Можно?..       Лебедев сам протягивает зажигалку, и он подкуривает. Короткие, нервные затяжки и вымученный вздох. — Я не смог ее остановить, Валентин Юрич, вы же знаете, что она… — Раз не смог — не стоило и браться.       И что ему отвечать? — Понимаете, Валентин Юрич…       Лебедев немного выше — на десять сантиметров буквально, и вблизи это заметнее. Особенно если он стоит вот так близко, что видны тени под глазами и морщинки в уголках. А глаза-то грустные, думается Тёме, и хочется как-то… пожалеть, что ли. Сказать: да не парьтесь вы, Валентин Юрич, Юлька маленькая еще, не понимает, как вы ее любите. Да и вы, Валентин Юрич, нормальный мужик, молодой еще, видный, бабу бы вам найти и отвлечься, а не на нервяках этих сидеть вечных. — Бабу бы вам, Валентин Юрич, — говорит Тёма и поражается своей бестолковой прямоте.       Лебедев тоже моргает, и на миг Тёме кажется, что на лице у него проскальзывает удивление. — Послушай, Артём, — на плечи ему ложатся ладони — и не давит сильно, а не пошевелиться. — Ты неглупый вроде, должен понимать, что и кому говоришь. — Я понимаю, Валентин Юрич, только я не со зла сказал, правда! Я же вижу, как заебало вас это все! — Артём. Говорю один раз — запоминай. Ты герой не Юлиного романа. Не старайся. И сейчас ты обуваешься, я закрываю за тобой дверь и мы больше никогда не пересекаемся. Понял? А если пересекаемся, то уже не так вежливо. — Валентин Юрич… — Понял, спрашиваю? — Понял.       Голос не повышает, но тон тот же: упал — отжался, и не ебет. Тёма тащится в прихожую, сует ноги в кроссы, и, запихивая шнурки за язычок, зачем-то поднимает голову. Лебедев стоит рядом, смотрит в сторону Юлькиной комнаты и на лице у него такое выражение застарелого одиночества, что в груди у Тёмы что-то непривычно теплеет. — До свиданья, — говорит он и выходит, осторожно закрывая дверь.       Жалко Вальку. Хороший он мужик.