Грани безумия

      Сложно ли развести бабу на секс?       Не сложно, если она сама этого хочет. Сложнее когда хочет, но боится.       И тут в ход идет джентльменский набор: шампанское, шоколад, презервативы. Первое и второе легко заменяется на ликер и рафаэлки, презервативы остаются неизменными.       Как развести на секс дяденьку-военного, который старше, сильнее и умнее? Исключительно с помощью личного обаяния.       Тёма, привыкший заливать в уши девчонкам красивые слова, понимает, что лесть не поможет. Полковник не поведется на песни любви к его красивым ножкам, пухлым губкам и большим чистым глазам, потому что ноги у него хоть и охуенные, но мужские, губы твердые, глаза чистые, но, сука, до желудка промораживают, хотя и теплого оттенка.       Валю он почти боготворит за регулярную поставку эндорфинов, но хочется, как же хочется, чтобы тот так же смотрел на него, как смотрит Тёма. Неважно, что потом Лебедев вновь превратится в Снегурочку на выданье, главное чтобы в эти моменты смотрел вот так — доверчиво.       Начитавшись любопытных статеек в интернете, Тёма переходит к медленному и ненавязчивому подготовлению: старается касаться чаще именно ниже спины, скользя руками по пояснице, шепчет на ухо пошлости, наводящие на нужные мысли, отпускает подходящие шуточки на этот счет. Надеется, что, если тактика осады не сработает, то Лебедева его настойчивость заебет настолько, что тот сам ляжет под него, лишь бы Тёма отстал.       Так оно и происходит на пятый день после того, как Лебедев перебирается к нему. Официально он живет у себя, и вещи тоже там, но дни и ночи проводит у Тёмы. Переехал, можно сказать.       Не выдерживает, молча идет в душ и выходит оттуда голый, вытирая мокрые волосы и смотря на Тёму с вызовом. — Вперед, — кивает на кровать, доставая гель и резинки. — Приступай, себя я уже сам растянул.       У Тёмы случается ступор. Дорваться дорвался, а все равно очкует, особенно когда Лебедев смотрит так насмешливо и с издевкой, будто сомневается в его силах. — Валь, только не смейся, — говорит он, облизывая сухие губы. — У меня, кажется, от волнения не стоит.       Лебедев, уже устроившись на животе, поднимает бровь в духе: Тём, ты совсем ебобошенька? Сам рвался умение проявить, и сдулся перед финишем? Потом подтягивает подушку, прячет лицо и громко смеется, отчего по Тёминому телу прокатывается жаркая волна. Так уже хорошо. А если сейчас вот так взять и усесться сзади на его бедра, лизнуть шею и слегка прикусить, то вообще зашибись.       Здравствуй, эрекция, ты как нельзя вовремя!       Тёма ведет по бокам вниз, грея кожу ладонями, потом вверх, по ребрам и к соскам, которые можно сдавить и слегка покрутить, чтобы Лебедев, прекратив смеяться, быстро вдохнул и прогнулся в пояснице.       Раньше Тёма не знал, что приятнее всего трогать его кожу после прохладного душа, когда она не распарена, а стянута, упруга, но на ощупь горяча и бархатиста, и это тепло греет ладони насквозь. — Ваааль… — Что, Тём? — Ты охуительный.       Лебедев улыбается, склонив голову и подставляя под поцелуи плечи. Приподнимается и расставляет колени, пока Тёма совершает те же манипуляции, что он делал с ним: размазывает гель, ласкает пальцами, вставляет. Получается не сразу, конечно, потому что мышцы к такому не совсем привыкли, но, когда входит на всю длину, простреливает обоих, и Тёма, покачав бедрами, начинает двигаться, сжимая руки на крепких боках. — Артём, — вдруг говорит Лебедев, и Тёма замирает. — Не сдерживайся. Трахай, раз взялся.       Разумеется, это разрешение.       Тёма закрывает глаза, закусывает губу и громко шлепает по влажной ягодице, вызывая в ответ одобрительный звук, похожий на глуховатый стон.       Спустя пару минут кулаки Лебедева, ранее относившегося к этой идее скептически, сжимают углы подушки, из горла его рвется пока сдерживаемый стон, а Тёма любуется ямочками на пояснице и гладит его бедра. Тёма кайфует оттого, как потрясающе тесно у него внутри, — и горячо — тащится от отдачи, прислушивается к смешавшемуся дыханию. — Вааль, — он наклоняется, прижимая грудью его к кровати, трется носом о макушку, касается губами щеки. — Хорошо тебе? — Заебись просто, — находит в себе силы усмехнуться тот и прижимается к его паху плотнее. — И мне хорошо…       Разве есть кому-то дело до того, что творится в отдельно взятой квартирке маленького спального района, если двум людям хорошо друг с другом, и это не ущемляет прав других людей?       Тёме божественно хорошо от самого чувства близости с этим человеком. Лебедеву тоже хорошо — он чувствует это всем телом.       После всего — после шлепков, обожженных стонами легких, разрядки — мышцы приятно ноют, голова пуста, жутко хочется пить. Тёма идет на кухню, лакает прямо из кувшина компот, проливая на живот, и кричит: — Валь, тебе налить?       Лебедев молчит. Тёма, заглянув в комнату, смотрит на крепкую руку, обнимающую подушку, сомкнутые ресницы, небрежно наброшенное на ноги покрывало.       Тёма улыбается, чувствуя острое желание делать приятно этому человеку не только в постели: он натягивает штаны, накидывает на голое тело ветровку и спускается по лестнице.       В ближайшем цветочном он покупает бордовые тюльпаны с упругими свежими лепестками, просит не упаковывать и несет их домой, где ставит в вазу, а вазу — в середину стола.       Ночью, когда Лебедев просыпается и идет на кухню за минералкой, Тёма просыпается тоже, прислушиваясь, как тот открывает холодильник, а затем чиркает колесиком зажигалки. Стоит, курит, смотрит на цветы и о чем-то думает.       О тюльпанах Тёма вспомнил случайно — Юлька как-то говорила, что отец раньше часто приносил ей на день рождения тюльпаны, потому что любил сам. А она любила розы, поэтому бесилась и на это в том числе.       Тёма не знает, о чем думает Лебедев, стоя на кухне ночью и смотря на них, но, вернувшись, тот ложится рядом осторожно, чтобы не разбудить, обнимает со спины и тихо выдыхает в шею: — Спасибо.       Тёма не знает, к чему конкретно это относится — к сексу или к тюльпанам, или может к чему-то третьему. Но ему хорошо.