Грани безумия

      Тёма ожидал, что так оно и будет — Юльку выпишут, и все пойдет по пизде. Выписали. Пошло.       Потому что крайне деликатное введение в личную жизнь отца она восприняла на удивление спокойно, однако сообщила, что учиться едет в Питер. Подальше от этой самой отцовской личной жизни.       Лебедев, стараясь проводить больше времени с дочерью, видимо, испытывая чувство вины, которое у полковника было развито даже больше остальных чувств, все меньше проводит его с Артёмом. И тот начинает киснуть, как фригидная брошенка.       «Сегодня не получится — я с Юлей», — заебись смс.       Тёма хмыкает. Учитывая, что съездили они на море весьма отлично, эта неожиданная изморозь поверх горячих чувств кажется ему дикостью. — Да пошел ты, — хмурится он, и сразу соглашается пойти с Русом нажраться.       Обычные мужские посиделки на хате у Руса плавно перетекают в блядушник, ибо какие-то сомнительные знакомые «девочки» сами напрашиваются в гости, и Тёма даже не противится, когда одна из них взбирается ему на колени. Он смотрит на часы, — двенадцатый уже — ждет пиликанья телефона, сообщающего о принятой смс, но его попросту нет. Как и звонков за последние пару часов.       Вот и вся прелесть взрослых отношений. Баловство баловством, а несерьезный Тёма в серьезную жизнь полковника с самого начала не вписывался. У того и своих проблем хватает, и без пацана, у которого даже планов на будущее никаких, потому что живет одним днем.       Все больше мрачнея, Тёма спихивает девицу и идет на балкон, закуривая и выдыхая дым в опустившийся туман. — Чо смурной такой? — спрашивает невесть откуда нарисовавшийся знакомый Руса, Вадим, кажется. — А тебя ебет? — задает вполне закономерный вопрос Тёма. — Не успел прийти, а уже заебал. — Если бы я тебя заебал, ты бы за мной с матрасом бегал, — произносит тот, и Тёма морщится от заезженности шутки. — Оля про тебя спрашивала, понравился ты ей. — И? — Хуи! Ты совсем ебанько? Баба сама на хуй прыгает, че ты менжуешься? — А мне бабы не нравятся, — выдает в конец выбешенный Тёма. — Так ей и передай. — Ты охуел? — моргает Вадим удивленно, а потом, понимая каким-то чисто гомофобным чутьем, что он не шутит, замахивается.       Выросший на улицах Тёма видит удар еще до того, как тот начнется, и, увернувшись, впечатывает случайного свидетеля своего плохого настроения мордой в стекло балкона. Решает не продолжать и выходит, хватая на ходу куртку и телефон. Рус что-то орет вслед, но он не слышит, нажимая на кнопку и холодея — телефон выключен. Он так загонялся переживаниями, что забыл воткнуть зарядку.       Страшно узнать, что подумал о нем Лебедев, не дозвонившись. — Долбоеб, ой долбоеб, — произносит Тёма, шагая по темным подворотням и дворами, выбирая самый короткий путь. Нужно срочно домой, зарядить и позвонить, пока Лебедев не поднял на уши половину города. Или того хуже — подумал, что Тёма тварь без совести, и Тёма загулял.       Тёма открывает дверь, спотыкается о знакомые ботинки и некоторое время стоит, пялясь на них, затем медленно стягивает кеды, бросает их в угол вместе с курткой и идет на кухню, зная, что увидит — сидящего с сигаретой Лебедева. В пепельнице рядом с десяток окурков. — Я долбоеб, — провозглашает Тёма, опускаясь на стул и стараясь не смотреть в его глаза, которые снова такие же грустные, как в тот вечер, когда они познакомились. — Я еблан. У меня сел телефон. Как видишь, со мной ничего страшного не случилось и… — Я знаю. Если доверять предоставленной мне информации в моргах, больницах и среди задержанных тебя не было, соответственно ничего ужасного не произошло. Хотя первые пару часов я так не считал. — Валь, — Тёма жмурится, вскакивает со стула и садится на пол рядом с ним. — Ты же не подумал, что я… — От тебя несет духами и алкоголем, но это второстепенно. Я давно вышел из возраста, когда устраивают истерики на почве ревности и попранного достоинства. Неужели нельзя было предупредить? — Тебе не до этого было. — Артём, — Лебедев вздыхает, выдергивает руку из его пальцев и затягивается. — Если я занят какой-либо проблемой, это не значит, что я забываю про остальное. Я не люблю по сто раз повторять очевидные вещи — я однажды сказал, что ты мне нужен, и не собираюсь говорить это изо дня в день, будто что-то может измениться. — Я у Руса был, — произносит Тёма. — Выпил, да, но никого не трахал. — Просто потискал, — хмыкает Лебедев, и он как-то слишком резко чувствует себя ничтожеством. — Не тискал. На колени лезла, и на этом все. А как ты Юльку одну оставил? — Она к матери в Питер уехала последним рейсом. Поговорили с ней и попрощались даже почти тепло.       Тёма вдруг в полной мере осознает горечь этих слов и остро чувствует его одиночество. Юля оттает, он ее неплохо выучил, но со временем, а сейчас она обижена на отца, не борясь с его позицией, но и не желая ее принимать. Получается, что ближе Тёмы у него сейчас никого. Вот он и приехал, забеспокоившись, что он не отвечает на звонки. А Тёма пропадает до поздней ночи, а затем является подпитый и пахнущий духами. Ублюдок, не иначе. — Прости, Валь, — произносит он искренне. — Я тебя простил еще до того, как ты вернулся.       Сантименты Тёма не любит до ощущения блевоты, но, чувствуя себя конченным малолетним придурком, он обнимает Лебедева за пояс и утыкается лбом ему в живот. — Валь, — говорит он, вздохнув. — Переезжай ко мне. Что тебе одному дома делать?       Квартира у него, не в пример Лебедевским хоромам, меньше, но уютнее. — Чтобы не было таких вот неувязок? — спрашивает Лебедев, и Тёма понимает — кажется, оттаял. — Чтобы ты рядом был. Но, если откажешься, я пойму. — Пожалуй, я подумаю.       А в голосе отчетливое: поуговаривай меня.       Сексом проблемы не решаются. Но после ссор, после обид, когда эмоциям необходим выход, секс — отличный способ договориться, поэтому Тёма расстегивает его рубашку — снизу вверх — целует твердый живот, грудь, шею, пока руки расстегивают ремень. Когда Лебедев вдруг поднимается и уходит, Тёма продолжает сидеть на полу в недоумении, но возвращается тот быстро, со смазкой и нераспечатанной упаковкой гондонов. — Наклоняйся, живо, — сквозь зубы рычит он, и Тёма с готовностью стягивает джинсы вместе с бельем и ложится грудью на стол.       Злой Лебедев — машина для убийств, в данном случае секс-машина, которой плевать на то, что он будет думать о себе сам, когда отымеет Артёма так, как сейчас это делает: жестко, грубо, как-то грязно и яростно, придерживая его за шею одной рукой, а второй оттягивая в сторону ягодицу. Потому что его явно бесит запах алкоголя и посторонний аромат духов, он срывает зло таким старым, как мир, способом, ощущая, что Тёма и не против. Тёма цепляется за край стола пальцами, стонет, хрипит немного удушено, но кончает задолго до того, как его отпустят. А потом Лебедев сам тянет его на пол, обнимает и гладит по спине. — Извини, маленький, я не должен так делать.       Подобную ласковость он обычно использует крайне дозированно, поэтому Тёма реагирует сразу: — Да нормально все, мне понравилось. Это я еблан и я должен извиняться. Я больше постараюсь так не делать. А ты переедешь ко мне. Договорились? — Договорились.       Вот и ладушки, думает Тёма. Лебедев согласился, это главное, а как его приучить доверять себе, он подумает потом.