Жена коменданта

По потолку птицами метались тени, странные, длинные. Они сплетались и распадались, танцевали в рыжеватом свете свечи у кровати. Взгляд Оксаны нет да нет ловил их игру, цеплялся за фигуры, скользившие по потолку и стенам комнаты. Все тело ее горело, наполненное сладостью, такой легкой, словно из воздуха сотканной. Такой ускользающей, что руки сами тянулись обнять, приласкать, чтобы хоть на мгновение продлить, усилить это чувство. Но сил не было, их хватало лишь на то, чтобы вцепиться в перину, выгнуться на встречу плоти, входившей в нее. И лишь когда с ее губ сорвался стон, Александр Христофорович склонился над нею за поцелуем. Оксана всем телом подалась вперед, покорно закрыв глаза… …вздохнув со всхлипом, она распахнула глаза и вновь увидела над собою потолок комнаты. Но сейчас он был темен, никакие тени по нему не танцевали. Сама же она, запутавшись в одеялах, лежала на скомканной перине, во влажной от пота сорочке, а меж ног — рука сама потянулась сквозь ткань погладить, дабы хоть какое облегчение принести — ныло от пустоты. Не горела свеча, лишь лучи полной луны, пробившиеся сквозь прореху незакрытых ставен, давали свет. Оксана тихо застонала от отчаяния. Луна была причиною любострастного морока, луна да кровь русалочья, что текла в ее жилах, пусть и разбавленная. Хоть не первая она в своей семье не в водных глубинах рыбою плавает, а земной прах ногами топчет, но все ж достаточно в ней речной воды, чтобы каждый лик луны чувствовать. Еще когда в полную силу ее кровь не вошла, всегда чувствительной к полнолунию была, а теперь вот, пожалуйста, напасть — в каждое полнолуние похоть обуревает, спасу нет. Всю ночь мучиться будешь, пока не съестишься. Хорошо хоть муж любезный, к ласке охочий, никогда не откажет, всегда приголубит да занежит так, что поутру и губы от поцелуев горят, и ноги плохо держат. Только надо ж было, после обеда размолвка у них случилась. Пожартував Александр Христофорович не со зла, да все одно обидно сделалось, он-то хоть и начитанный, а со словами не в ладу, и она сама хороша — полыхнула не глядя. Не иначе как луна разум задурила. А дальше одно за другое, слово за слово, Александр Христофорович, известно, голова горячая, а ей и огня не надобно — даром, что русалка на четвертушку — злое друг другу сказали. Вот он и остался в зале столовой, а она на их общей кровати теперь одна мается. Что ж это теперь, самой за прощением идти да ласку выпрашивать? Вот уж дудки, слишком обида глубоко засела! Как-нибудь сама управится, а там, глядишь, утро облегчение принесет, она в церковь сходит помолиться — вдруг святые молитвы морок отведут? Тогда и мириться можно будет. Ткань у сорочки, там, где Оксана затворы потирала, уже намокла от ее срамных соков. Нет более мочи терпеть, так ее морок и луна распалили. Прикусила губу, дабы сдержать стон и прижала руку, крепко-крепко. Так дело не пойдет. Откинула одеяла в сторону, и сорочку стянула с себя да на пол бросила, подушки повыше взбила, на них откинулась, и ноги широко развела, всю себя, какой была, без прикрас подставляя лунному свету. Одной рукой устремилась к мясным вратам, а другой взяла полную грудь да сосок — твердый уже, как камешек — меж пальцами зажала. Полегчало чуть-чуть, пальцы по лону скользят, во врата проскальзывают, секель задевают. И томно, и сладко, но мало, не так, когда Александр Христофорович ласкает. У него даром что руки барские, тоньше и меньше, чем у казаков, а все ж иные, чем у нее. И силы в них больше, и кожа от пистоля да шабли грубая, и пальцы толще — как растянут, когда он два сразу вставит, так и стон сам наружу просится. И жалости, когда ласкает, не знает. Нравится ему ее до сладкого безумия доводить, чтобы имя свое забывала. И как прижмет к себе, крепко, или навалится, тяжелый и горячий как печка, а как поцелуи его ловить, целовать и кусать сильные плечи, слизывая языком соль, вдыхая его запах. Пусть ниже ее на полголовы, пусть неловко у них оттого иногда получается, но хорошо всегда, ах как хорошо. Никого иного она взаправду не знала, и знать не хотела. А с Гоголем, то во сне случилось, неправда все, хоть и сильный то морок был. Оксана опять прикусила губу, стон сдерживая. От одних мыслей, какой Александр Христофорович с нею обходительный, совсем жарко стало, да только ни на капельку легче. А если придумать себе, что он тут, при ней, приказал себя приласкать, пока он разоблачается, чтобы сразу, как в постель ляжет, пойти в атаку? Закрыть глаза и представлять. Вот он по комнате ходит, шепчет что-то, смешивая слова русские с нимецкими, поглядывает, как она себя для него готовит, какая она для него одного покорная, позабывшая всякий стыд, скрипят сапоги, пряжка пояса бряцает о стул. Оксана откинула голову, потерлась щекой о подушку, замирая вся в предвкушении, вот-вот ее сладкая волна настигнет, а коли не настигнет, так Александр Христофорович удом своим дело закончит… …дверь в комнату резко распахнулась, и Оксана замерла, словно птичка перед змеёю, не смея взгляда отвести. Александр Христофорович стоял на пороге в накинутом поверх ночной рубашки шлафроке, в ночном колпаке и со свечою в руке. Глаза у него сделались страшные, лицо пошло пятнами, губы поджались. Оксане аж прикрыться захотелось, ноги свести, отнять от себя руки, спрятать лицо и более не показываться никому и никогда. Но вместо того она лишь отвела от себя руки да села ровно на постели. — Так я и знал, — уронил он тяжело. Зашел в комнату, тихо прикрыл дверь, не иначе как слуг не хотел будить. — Если мне всякая похабщина ночью снится, значит, у вас лунные ночи. Оксана аж подскочила, мигом получив новую обиду и про старую вспомнив. Нет ее вины в том, что кровь у нее чувствительная к луне. — Так, значит, вам, Александр Христофорович, с женою естись — похабщина? — приправляя ядом сладкий голос, спросила она. — Что ж вы тогда все ночи, какие можете, в постели моей проводите, да еще и по утрам ластитесь? Иль вам, может, напомнить, как вы давеча обедали в своей управе. Александр Христофорович посмотрел на нее, скривившись, будто ягоду кислую съел. — Вы, Оксана Степановна, — с раздражением в голосе ответил он, — никогда не отказываетесь. Видать, сами слабы да охочи. И сказать на то нечего, ибо действительно, слаба Оксана на передок да до Александра Христофоровича охоча. Так охоча, что порой глянет он на нее глазами своими зелеными, так и трепещет все внутри. — Может статься, что и так, — с медовою улыбкою ему ответила. — Да только я в том греха и стыда не вижу, что с меня, девки деревенской, взять. Тут она, конечно, значимость свою преуменьшала, хоть и не дворянка, а все ж батюшка ее служивый был, из разночинцев, Полтавский казачий полк под его рукою стоял, да земли у ихнего хутора было много, иному знатному дворянину на зависть. Да тому же Александру Христофоровичу, чтоб его. Так то, конечно, их семья мало чем от крестьян отличалась, грамоту и ту Оксана толком разуметь стала, лишь выйдя замуж, что уж про языки иноземные, хфранцузкий этот картавый да рубленый нимецкий, говорить, книжек, окромя Евангилея и житий святых угодников, не читала, да в корсет ее никто не затягивал. И должно ей было замуж за такого же разночинца, рачительного купца или удалого казака пойти, какого бы покойный батюшка присмотрел. Да только иначе судьба распорядилась. Порою кажется, что к счастью, ибо Александр Христофорович был человек замечательный, и сердцем к нему Оксана прикипела так, что сама себе не верила. И он к ней, хоть скрывал долго, отмалчивался. А порою — вот уж лучше бы ей было за ровню пойти, беды не ведать. Может, и не такою любовью какого-нибудь Грыцька полюбила бы, как Александра Христофоровича, зато уж точно легче было бы. — Вот, — он со стуком, видать, сильно злился, поставил свечу на стол. — Опять вас несет. Заладили все про деревню свою сегодня. Что за блажь вас посетила, в толк взять не могу. Взял со стола еще два огарка да подпалил от своей свечи. Один в ногах постели поставил, другой — у изголовья. — Дак деревенская же блажь, — всплеснула руками Оксана. — Дурная я баба, не чета вам — офицеру образованному. — Прекращайте, — одернул ее Александр Христофорович, ухватился за изголовье кровати да склонился над нею. — Коли вам так угодно ругаться, предлагаю вам заняться этим с утра, когда я уйду на службу. А сейчас, будьте так любезны, подвиньтесь и дайте мне совершить свои супружеские права. А то полнолуние у вас, а сны срамные у меня, и самому тратить полночи на удовлетворение мужских потребностей, когда их виновница вы, я не желаю. — А коли не надобно мне того? — зло спросила Оксана. — Не желаю я вам услужить. Силой заставите? Глаза у Александра Христофоровича сузились, посмотрел он на нее так оценивающе, что у Оксаны холодок по спине пробежал и меж ног опять заныло. Вот дура глупая, подумалось ей. Сама ж по его рукам тоскуешь, сама о нем думаешь, а теперь гонишь. Пусть бы спустила ему слово неосторожное, а там уж утром с ясною головою и отругала бы как должно. Он ведь к тебе сам пришел. — Есть особы, — тихо, с расстановкою начал он. И каждое его слово падало камнем, — кои получают удовольствие, когда их к чему-то принуждают или боль доставляют. Я за вами таких склонностей раньше не замечал, но коли вам так угодно, и эту вашу прихоть могу исполнить. Кожа у Оксаны аж мурашками пошла, так живо она себе это представила. И как дерется, кусается, царапается и брыкается, и как Александр Христофорович ее все равно пересиливает, повалив на постель, и как берет ее ослабевшую зло и резко, руки удерживая над головою или стянув их своим поясом. То ли от лунного морока ее на странное тянет, то ли и правда чего поострее захотелось. Александр Христофорович жадно на нее смотрел, выжидающе, будто гончая — на дичь. Потянул к ее волосам руку, запустил пятерню в растрепанные кудри, оттянул назад, заставляя запрокинуть голову. — Я жду вашего ответа, — сухо, как с писаря своего спрашивал. Да только глазами ел — душу вынуть хотел. Оксана облизала пересохшие губы, да смежила веки, поглядывая сквозь ресницы. Александр Христоворович перестал хмуриться, довольно ухмыльнулся. — Так я и думал, — пробормотал он. — Сгорите без меня. В Оксане опять злость вскипела. Думал он, как же! А что сгорит, так то луна все виновата. — Нет, — прошипела она. — Ничего я не хочу. Ни силой, ни по доброй воле. И видеть вас не желаю! Александр Христофорович оторопел, все его самодовольство мигом слетело. — И как это прикажете понимать? — процедил он. — А вот так и понимайте! — Оксана ударила рукою по перине, раз не могла топнуть ногою. — Сама обойдусь, без вас справлюсь, идите спать. — Я бы с превеликим удовольствием, — застонал Александр Христофорович. — Но не могу. Ваше полнолуние и на мне сказывается. Будете мне всю ночь сниться и мешать. — Ах вам значит жена во сне спать мешает, — в груди от обиды совсем горько сделалось, так что и похоть лунная отступила. — Может, вам и служить жена мешает?! А то как же, офицеров в дом не позовешь, вдруг ляпнет дура деревенская что, перед сослуживцами не похвастаешься, как музицирует или вирши сочиняет, всего ее умений — стряпуха хорошая! Так на то каждая дворовая девка сподобна. Конечно, с такою женою службу не сослужишь да чинов высоких не получишь! — Да что вы несете?! — взревел Александр Христофорович. — Оксана Степановна, где вы этих бредней набрались? — А то вы не знаете, — Оксана отвернула лицо, чтобы не видно было ее слез. — Сколько месяцев не было, теперь вон опять за Диканьку заговорили, услать меня хотите! — Оксана Степановна, — голос у Александра Христофоровича сделался совсем растерянный. И сам он сразу как-то ниже стал да с лица спал. Погладил осторожно, будто коня нервного, Оксана лишь плечом повела, сбрасывая чужую руку. — Я вас не понимаю. — Вот и не понимайте далее, — буркнула Оксана, отодвинулась и от него совсем отвернулась. На бок легла, подтянула ноги к груди да обхватила плечи руками, пережидая дрожь. Похоть опять взяла силу, от чего аж плакать захотелось. — Уйдите уже, — попросила она. — Ничего мне от вас не надобно. Александр Христофорович притих, вздохнул тяжко, постоял рядом, прошелся по комнате, скрипнуло что-то рядом со столом. Оксана лишь больше в комочек сжалась, зажмурилась и прикусила губу. Вот пусть только он уйдет, она себе облегчение сделает. Опять шаркнуло что-то, зашелестело, за спиной вроде как светлее стало, а потом накинули на нее легкую ткань, скользящую, нежную на ощупь, и пахло от нее душистой водой, какой Александр Христофорович по утрам щеки после бритья протирал. Неужто шлафрок его любимый? Глаза распахнула — и правда, укутал ее Александр Христофорович в свой зеленый петербужский шлафрок. — Уж всяко лучше, чем вы без одеяла лежать будете, — проворчал он у нее за спиной. А потом прогнулась перина под его весом и он придвинулся к ней сзади. Его щетина царапнула плечо, когда он щекою потерся, а потом сухие губы того же места коснулись. Кончиками пальцев он погладил руку и прижался лбом ее к спине. — Я ж вам уйти приказала, — тихо сказала она. Ох жалко ее голос звучал, самой стыдно. — Я уйду, — пообещал он. — Но не раньше, чем вас спать уложу. Я не многое успел найти, да и не так много про ваш случай в книгах написано, но в тех преданиях, что мне Тесак и Вакула надиктовали, всегда упоминалось, что русалка в лунную ночь одна быть не должна. — Так то и я знаю, — ответствовала она. — И не русалка я, так, на четвертушку. Но сердце дернулось, ишь ты, всякие байки обычно как «бредни ненаучные, воображением перепивших горилки казаков порожденные» клеймит, а все ж поспрашивал и Тесака, и Вакулу. Готовился, значит. Может оттого они так часто и любятся, что он решил, будто ей такое надобно, а не оттого, что ему ее меда хочется? Оно то, конечно, надобно и сладко, но что-то погано у Оксаны на душе сделалось. — Раз знаете, так чего противитесь, — обнял ее поперек живота, прижался крепко, будто все свои изгибы хотел вплавить в ее тело. Или уд свой готовый к бою хотел к ней прислонить. — Не по нраву мне, что вы мучаетесь. Не хотите, чтобы мы с вами сношались, будь по-вашему. Но дайте я вам помогу. — С чего вам, — попыталась отстраниться Оксана. — Вам не в охоту. — Оксана Степановна, — прижался губами Александр Христофорович к месту нежному, что у Оксаны за ухом было, обжигая кожу горячим дыханием. — Вы себе противоречите и ведете себя как дитя неразумное. Мне с вами быть всегда в охоту и удовольствие, — и принялся покрывать ее шею поцелуями, отчего мурашки по всему телу побежали, да все в пещеру меж ног. — Но сейчас не обо мне речь, о вас. Полнолуние на дворе, значит, вам помощь нужна. И кому как не мне — мужу вашему перед Богом и людьми — ее оказать. Так не артачьтесь и позвольте, я вас приласкаю. Оксана выдохнула да в руку Александра Христофоровича вцепилась. Утешили ее слова его чуток, притупилась тревога немного. А его неспешные поцелуи все остальное доделали. Она повернулась к нему лицом да несмело в глаза заглянула. — Не обманываете? — тихо спросила она. — Нет, — со всей серьезностью ответил ей Александр Христофорович и коснулся ее лба своим. — Никогда я вас в таком обманывать не буду. И вот нельзя ему не верить — когда смотрит он так глазами своими зелеными и бережно обнимает. Да и просто, всякое про Александра Христофоровича сказать можно, но вот уж что точно — не врет он почти никогда. — А сами ведь говорили, что я вас сна лишаю, и что права свои супружеские совершить хотите, — надув губы, пробурчала она. Но уже не всерьез она дулась, так, чтобы Александр Христофорович ей еще что-то доброе сказал. — Лишаете, — он осторожно подцепил прядь ее волос и отвел за ухо, огладил там же. — Снитесь в самом непотребном виде. И свои супружеские права я совершаю с превеликою радостью. Коли вам сейчас того не хочется, то пусть уж так будет, но я вас одну сегодня не оставлю. — Не оставляйте, — согласилась Оксана. — Поцеловать себя позволите? — спросил он, задев кончиком носа Оксанин. — Целуйте уже, — смилостивилась она и сама же первою к нему потянулась. Ответил ей Александр Христофорович с охотою, сминая ее губы, проскальзывая в рот языком. Обстоятельно и серьезно, с величайшей нежностью, от которой пальцы на ногах поджимались. А руки его тем временем тоже не знали покоя, скользнули под шлафрок, гладят по спине, подхватывают под зад, сжимают там плоть. Оксана сама забросила на него бедро и вздрогнула, когда уд его меж телами ихними скользнул, да по секелю сквозь ткань ночной сорочки проехался. Обвила она Александра Христофоровича руками, запустила пальцы в его лохматую шевелюру, сдернула с головы колпак. — Сорочку снимайте, — оторвавшись от его губ, велела она. Александр Христофорович тяжело сглотнул, но все ж подчинился. Сел на постели, взялся за края, стянул через голову. У Оксаны все затрепетало. Хоть и не раз и не два видала она мужа своего при разных обстоятельствах, да в разном количестве одетым, а все ж всегда ее от такого зрелища как кипятком обдавало. Да и как тут не залюбоваться-то слабой женщине? Свет от свечи окатил его кожу как золотом. Хоть Александр Христофорович был и не высок, а все ж плечи у него широкие, крепкие, руки сильные, все от пистоля да шабли. И грудь могучая, что темным волосями поросла. И идут те заросли сверху вниз, через живот да к уду, что стоял уже прямо как солдат на плацу. Местами средь той поросли проплешины — шрамы старые, залеченные: от ключицы левой, наискосок к солнечному сплетению один, на плече кривой, осколком ранило, врач в спешке плохо зашил. И на животе, под ребрами, тонкий, короткий, в ширину шабли, почти средь волос незаметный — от Диканьки память. Оксане его нет да нет все коснуться хочется, после снов страшных так особенно: вот он, шрам от раны смертельной, зажил уже давно, не тревожит почти, и муж ее жив, цел да сварлив. Александр Христофорович отвернулся было, сорочку аккуратно сложить, спиною к Оксане повернулся, а ей того и надобно. Вскочила, да прильнула к нему, в объятия заключая, покрывая плечи поцелуями да укусами, по ладной спине, как из мышечных жгутов сплетенной, проводя ногтями. Губами шрама на солнце похожего коснулась — пуля вражеская, подлая след оставила — щекой потерлась. Прильнула, чувствуя, как ходят под кожей мышцы, как волосы, что у Александра Христофоровича и на спине были, ее нежную грудь чуть покалывают, руки в заросли на груди запустила и тихо засмеялась, мысли мрачные отгоняя и шрама того самого, диканьковского пальцами касаясь. Меховый муж у нее был, одно удовольствие обнимать да греться. Хотя кто бы ей такое до свадьбы сказал: видала она у них на хуторе, как иные казаки да селяне свитки и рубахи скидывали, и был средь них один, про которого баяли, будто крови в нем турецкой половину, так смотреть на него страшно было. А вот на Александра Христофоровича смотреть было приятно и волнительно, и уж обнимать одно удовольствие. — Попался, — жарко прошептала она ему на ухо, да прихватила мочку зубами. Александр Христофорович вздрогнул и оглянулся, смотря на нее чуть насмешливо. — Так что же, — в ответ шепнул он, — защекочет меня русалка? Или на дно утянет? — Я и так вас на дно утащила, — прижалась она еще крепче, все грудь оглаживая да живот и ниже, по влажным от пота завиткам. — И никуда не пущу. — Так я вроде как уже давно капитулировал, — и смотрит еще своими проклятыми глазами, и чертята у него в них скачут. Знает ведь, что и у нее капитуляция полная. — А контрибуцию еще не выплатили, — хихикнула Оксана, прикусив то место, где шея плечом становится. — Как же это не выплатил? — Александр Христофорович деланно удивился, а потом Оксана и не поняла, как так получилось, но хлопнулась она на спину, а он над нею навис с плотоядною усмешкою. — Я вам сейчас напомню. И ох, как напомнил, только что и стонать получалось, когда он поцелуями по шее прошелся, а грудь руками ласкать принялся. А потом ниже опустился, губами, зубами и языком тревожа соски, а пальцы его уже и в лоно ее проскользнули. Недолго Оксана проявляла стойкость, стоило только Александру Христофоровичу от груди ее отстранится, так она обхватила его голову обоими руками и наградила долгим поцелуем. — Вы мне лучше по-иному напомните, — охрипшим голосом сказала она, чувствуя, как все еще орудует он пальцами в ее лоне, тревожа большим пальцем секель. — А то мелковат тот таран, что нынче в мои ворота стучится. Глаза у Александра Христофоровича потемнели, дернулся кадык, и замерла его рука, что хозяйствовала меж ее ног. Оксана только обижено надула губы да повела бедрами, мол, чего остановилися. — Вы ж того не хотели? — глухим голосом переспросил Александр Христофорович. — Передумала, — со сладкою улыбкою выдохнула Оксана ему в губы. — Так что не медлите, капитан Бинх, берите крепость штурмом. Не сдобровать ей, когда лопнет у Александра Христофоровича терпение от ее переменчивого нраву. Но пока проносило, и шуточки он ее терпел. Опять Оксана упала на перины, да только на этот раз прижало ее к ним живым горячим весом. Хоть и мал Александр Христофорович был, да тяжел. Оно и не удивительно — кость у него крепкая да мяса мышечного много. И целовал он ее жарко, да так что дух перехватывало, пропала вся степенность и нежность. Повелела она штурмом крепость брать, то и получила. Только какой там штурм, коли сама она во власть военачальника сдаться готовая? Руками шею обвила, коленями талию обнимает, сама на поцелуи отвечает. Вот она — ее крепость, бери и куролесь сколько душе угодно. А угодно было Александру Христофоровичу всякого, отодвинулся немного, подхватил ногу ее одну под колено, прикусил там, куда дотягивался, кожу да так, что след еще по утру будет, и положил себе на плечо, другую ногу себе за спину завел. А потом направил уд свой в ее пещеру, толкнулся. Выгнуло Оксану на постели. Всегда по первой тянет, тело к размерам орудия привыкает. Да и фигура непривычная, не то, как когда она просто на спине лежит или сверху скачет, или как кобылица отдается. Вроде как и понятно все, а глубже уд Александра Христофоровича в ней движется. Но приятно все одно, и сладость привычная накатывать стала. Тут приложил Александр Христофорович к ее губам скользкие пальцы, перемазанные в ее соках, провел, будто краску наносил. Оксана покорно открыла рот и давай их как леденец облизывать и посасывать, разве что от удовольствия не постанывая, все на Александра Христофоровича сквозь ресницы поглядывая. Нравится вам? А я еще могу и так, и этак, и разэтак, пока вы там ворота мои тараном своим ломаете. Пальцы горьковатые от табака, подушечки у них грубые, и хорошо так по мозоли, что на указательном пальце, языком пройтись или острый край ногтя зацепить, или костяшки зубами прихватить, а можно и губами сжать и как будто глотнуть. Руки ее тоже на месте не лежали, по груди его сильной скользили, ногтями проводили, а потом и себя приласкать потянулись. И сама так игрою тою увлеклась — совсем себя потеряла. А Александру Христофоровичу видать того и надобно было, смотрит на нее, глаз отвести не может, двигается как заведенный, пот по лбу выступил, капли на плечах при свечном свете поблескивают. К обрыву ее подводит, да не пускает. Нравится ему так — чтобы она сначала вся измоталась да удовольствие свое испила, а затем он ее податливое да чувствительное тело для нужд своих попользует. И часто пыталась Оксана с ним дуэль затеять, кто кого перетерпит, кто кому первый уступит. Чаще он над нею вверх брал, реже она его измучивала, особливо, когда сама на его бедрах, как на жеребце, скакала. Да только сегодня сил и терпения совсем не было. Зажмурилась, оттого, что сил терпеть подступающую сладость не было, пальцами секель потерла сильно, сжалася вся да задрожала, пока шутиха, что у нее внутри раскручивалась, загорелась вся и огнем ее окатила, аж пальцы на ногах поджались. Сладко стало так, словами не сказать, всхлипывать оставалось и дышать, как загнанная лошадь, в руках Александра Христофоровича на перинах, будто на облаке, покоясь. А он над нею склонился, целует нежно то шею, то плечо, то щеку, что-то шепчет, скользя горячим дыханием по коже, слов не разобрать, то ли по-нимецки, то ли по-хфранцузски, а даже если и по-русски, в ушах кровь стучит, лишь голос ласковый слышно. Стали разум да дыхание к Оксане возвращаться, и начал Александр Христофорович опять двигаться. Склонился он над нею, ногу, что на плече лежала, поудобней пристроил, на другую руку опирается. На этот раз не сильно-то он сдерживался, в атаку пошел стремительную и безжалостную. Оксана, как могла, его лицо и шею осыпала поцелуями, напряженную спину, всю в испарине, наглаживала руками и цепляла ногтями, била пяткою по бедру, и саму ее опять жаром окатило, будто в скачку дикую попала. Недолго они так сцепились, задвигался Александр Христофорович рвано, замер, вздрогнул раз, другой, и его уд внутри нее точками излился. Придавило Оксану к перинам. Александр Христрфорович ткнулся горячими губами, куда мог достать, с благодарными поцелуями. Оксана его обняла да погладила всего от головы до зада. Теплая сладость по телу эхом отдалась, расслабив все члены, отчего соскользнули Оксанины ноги на перины. Нутро ее, насытившееся ласкою и семенем, успокоилось, и похоть больше не выжигала внутренности, голова сделалась легкая и вся ее душа преисполнилась нежностью. Оксана потерлась щекой о макушку, прижала его к себе крепко-крепко, пребывая в полной благости. Полежали они так недолго, Александр Христофорович пришел немного в себя, подался назад бедрами и скатился с нее. Сел на постели, подцепил откинутые одеяла, натянул на них обоих и лег набок, лицом к Оксане. Она тоже повернулась, подложив под голову руку, и посмотрела на своего сонного мужа. — Вы ведь меня не погоните? — спросил он, зевнув в кулак. — А то я так с вами умаялся, сил нет. — Да куда уж, — хмыкнула она, поджав губы. — Спите. Вот опять, подумалось ей. Вроде и в шутку он то говорит, а почему-то обидно делается, будто жена ему обузою есть. А может, не будто. Вздохнула Оксана тяжело, на спину повернулась и в потолок посмотрела. Голова хоть и прояснилась, да только спать теперь охота, намаялась, а рассвет уж скоро. Села на постели, потянулась, босыми ногами на пол встала. Семя из ее лона сразу вниз устремилось, заскользило по бедру. Оксана подошла к тазу с водою, зачерпнула горсть и смыла следы. А потом стала задувать свечи, начав с той, что стояла на столе. Подняла с пола свою сорочку, аккуратно сложила и положила рядом с мужниной. Туда и петербуржский шлафрок шелковый тоже. Александр Христофорович следил за нею, сонно моргая, как будто какой ответ к вопросу каверзному решить не мог. — Вы молчите, но у меня чувство, будто я вас чем-то обидел, — сказал он наконец, когда Оксана собралась задуть свечу у изголовья кровати. И за руку ее еще ухватил, не давая поднести свечу. — Спите, Александр Христофорович, — ответила Оксана с лукавою улыбкою. — Вам завтра на службу, — и задула свечу. В комнате опять темно стало, хоть и давала луна свой серебристый свет. А все же, если лицо отвернуть, не увидит Александр Христофорович, что улыбка мигом пропала и глаза защипало. Оксана прикусила губу и шмыгнула в постель, перелезши через мужа. Под одеяло, на бок, лицом в другую сторону, чтобы уж точно не заметил. Александр Христофорович обнял ее, притиснул к себе, засопел как-то сердито, но более ничего не спросил. А полежав так, его рука немного расслабилась, дыхание стало ровное и глубокое. Заснул, стало быть. А Оксана все смотрела и смотрела в темноту, пока мысли в голове ее летали роем пчелиным, не давая спать, не смотря на усталость. Ну и что тут поделаешь — не ровня она ему, и офицерам, что под рукою у него ходят. И не оттого, что дурна или глупа, а оттого, что происхождением низка и не учили ее как надобно. Тут как ни старайся, не наверстать. Как в той загадке про солдата Ахиллеса и черепаху. И оттого она обуза, куда не кинь. Может, и правда уехать назад, в Диканьку? Пускай себе Александр Христофорович мечты свои о службе исполняет, заслужил он и чинов, и званий, и почестей. А она уедет, не будет более ему мешать и тянуть назад. Только сначала снимет с себя заговор, что защищал ее от детей, чтобы в Диканьку уже в тягости уехать. Будет с нею хоть частичка его, и то радость. То для себя решив, она успокоилась, и сама не заметила, как ее сморил сон.

×××

Плохо ей спалось, то проваливалась в дрему, то опять открывала глаза и видела темноту. И без снов все, лишь под утро привиделась ей высокая зала, широкая и длинная, больше нее лишь соборы Лаврские да София Киевские были. А разукрашена она была еще богаче: всюду золотые завитки, зеркала, свечей белых, восковых, тысячи и тысячи вокруг в высоких канделябрах, в светильниках, что горят под потолком, полы искусно выложены деревом в узоры цветочные, а вокруг тьма-тьмущая людей, все в шелках да разноцветном бархате, каменья драгоценные в их одежде, и музыка как из ста труб, барабанов и сопилок. И стоит Оксана одна посреди этого богатства, в своей нарядной сорочке, что матушка вышивала, подпоясанная спидныцею и фартухом, на груди корали да перлы, не иначе на праздник собралась. Вокруг нее люди ходят, ее не замечают, будто она пустое место, чуть плечами не толкают. И шагу ступить невозможно, дивлячись на тот праздник. И тут подходит к ней кавалер, ростом невысокий, в парадном мундире, глядь — а то Александр Христофорович, не признала она мужа своего. Да и не дивно, не было у него такого мундиру и эполетов таких. — Оксана Степановна, — громко сказал он, так что музыку заглушил. — Я вас везде обыскался. Негоже жене мужа своего покидать. И за руку еще ухватил так цепко, сразу видно, не отпустит. Все на них оглядываться стали, будто увидели Оксану впервые. Шепоток сред людей пошел, злой да ехидный. — Отпустите, — ответствовала Оксана. — Не место мне тут. — Ваше место там, куда судьба заведет, — отчеканил Александр Христофорович. — А судьбой своей вы меня назвали и жизнь свою с моей переплели. — Не место мне тут, — всхлипнула Оксана. — Я чужая. — Вы жена моя, — сердито молвил Александр Христофорович и потянул за собою. Сделала Оксана шаг да чуть не упала сразу. Ноги не держали, одежда ее словно из железа выкованная, тяжелая, горячая, еще и тело иглами ужалила. Шепоток людской уже в гул слился, уши рвет, кричать хочется — и больно, и страшно, ни шагу ступить, ни вдоха сделать. А Александр Христофорович все вперед ее тащит, и не вырваться уже. Назад не оглянуться от дикого ужаса. — Пустите, — крикнула Оксана. Но то ли не слышал, то ли не слушал ее Александр Христофорович, упорно вперед шел, прокладывая путь среди людей, а Оксана за ним побежала, и с каждым шагом одежа ее легче становилась, вскоре не заметила она, как бегом перебежали они праздничную залу да по широкой мраморной лестнице понеслись. За ними стоял грохот, что Иерихонские трубы, и оглянуться нельзя, если оглянешься — смерть. А соблазн велик, остановиться, оглянуться, дух перевести, одежу оправить, плечи расправить, не нестись как очумелые, будто все черти преисподни за ими гонятся. Но не спорила Оксана более. Сила в ней проснулась, и бежала она хоть и на полшага позади, но не отставала от Александра Христофоровича, а потом как сквозь стену они прошли и на поле цветочное упали. Не жгло Оксане уже тело ее, не сжимало ее руки, страх отступил, а над головою небо — синее, высокое-высокое, все в перьях-облаках. Лишь цветы да травы полевые заслоняют обзор. — Матушка, — позвал голосок мальчишеский. — Матушка, где вы? Села Оксана, оглянулась — одна она посередь поля цветочного, что у речной запруды. И бежит к ней сквозь траву мальчонка не старше Василинки — одни лишь панталоны на нем да рубашечка, развязанная у ворота, голова — как солнышко, курчавая и золотистая. — Матушка, — крикнул он и поспешил со всех сил. И с разбегу на нее с объятиями набросился. Весь дух из Оксаны выбило, обняла она мальчонку, в глаза его синие заглянула, родинку под губою заметила. Рукою волосы мягкие пригладила, а мальчонка к ней еще больше прижался. Оглянулась, а по полю идет Александр Христофорович, на руках девочку маленькую, темноволосую придерживает, и знала Оксана откуда-то, что у нее глаза зеленые и родинка в том же месте. И улыбка у детей с Александром Христофоровичем одна на троих. Комок к горлу подкатил, сказать она что-то хотела… …и опять перед глазами знакомый потолок, только на сей раз солнечным светом освещенный. Нет рядом ни сына с дочерью, ни цветочного поля. Всхлипнула Оксана против воли и на постели села, натянув на плечи одеяло. Вот и думай, о чем сон ей нашептывал. — Вы проснулись, — услышала она и оглянулась. У стола в кресле сидел Александр Христофорович с книгою в руках. Одет он уже был как на службу, но без сюртука, в шлафроке поверх. — А я уже стал опасаться, что уйду, не побеседовав с вами. — Так что ж вы меня не разбудили? — проворчала Оксана. Часов в ее комнате не было, но по солнцу, что в окно светило, было понятно, проспала она все, что только можно было. — Я вам завтрак сейчас сготовлю. — Про завтрак не волнуйтесь, — махнул Александр Христофорович рукою. — Разогрели остатки вчерашнего ужина, а обед мне Одарка уже собрала. Все у вас в хозяйстве работает с толком, так что и без вас справились. Он заложил книгу ножом для резки бумаги, отложил на стол и пересел к Оксане на постель. При свете дня заметила Оксана, что под глазами у него мешки и тени легли — вот они, следы бурной ночи. Действительно измотала, заездила сердешного. — Да и вам после вчерашнего отоспаться надобно, — покачал Александр Христофорович головою. — От того, что вы утро в постели проведете, никто не пострадает, а мне и поголодать полезно будет, и так боюсь вашими трудами скоро поперек себя шире стану. И улыбнулся так мягко, провел рукою по ее волосам нежно-нежно, словно пичугу спугнуть боялся. И смотрел, грустно и серьезно, отчего Оксане совсем беспокойно стало. — И все же, — сказал он. — Что за беда у вас случилась? С неделю, что вам ни скажи, вы или обижаетесь, или злитесь. — Так ведь луна была, — тихо ответила Оксана, опустив глаза. — Луна и ранее случалась, — возразил Александр Христофорович. — Мы уже с вами больше года женаты, уж как-то я могу различить, когда у вас лунные и женские дни на носу, а когда вас что-то гложет. Вас кто-то обидел? Мне надобно кого-то на дуэль вызывать? Или самого себя дурнем называть? — Никто и ничего мне не сделал, — покачала Оксана головою. Да и как тут все объяснишь, при свете солнечном все беды и мысли, что передумались, иными казались. И что Александр Христофорович поделать может, коли причиною сама она? — Значит, кто-то чего-то не сделал, — нахмурился он. — Оксана Степановна, я не умею читать мысли, но ясно вижу, что вас что-то мучает. И мне невыносима о том мысль. Если я не буду знать, в чем ваше горе, то и помочь я ему не смогу. Не вы ли мне в свое время говорили, что мужу с женою довериться друг другу надобно? Иль это лишь в одну сторону работает? — Но вы тут ничего поделать не можете, — слабо улыбнулась Оксана. — И зачем вам лишние тревоги, на вас и так вся крепость. — Вот про это уж позвольте мне самому судить, — насупился Александр Христофорович еще больше. — Да и сами подумайте, коли на мне крепость и люди, то должен я знать, что тылы мои крепки. А о чем тут говорить, коли жена то кричит, то плачет от невинных слов. Ну и как тут поспоришь. Надула Оксана губы, не хотелось ей страхи души своей раскрывать и горькую правду говорить. Больно то. Но ведь и правда, коли Александр Христофорович со всеми своими горестями к ней приходит, не боится, то и ей стыдно не верить мужу своему любимому. — А беда у меня одна, — вздохнула она, подтянув ноги к груди. — Не ровня я вам, читаю плохо, пишу еще хуже, хфранцузского и нимецкого не разумею, книг, что вы читали, не читала, думать и говорить, как по писанному, не умею. И ничего вы тут не поделаете, тяжко старую кобылу гарцевать научить. Посмотрел Александр Христофорович выжидающе, словно надобно ей было все объяснить. А разве надобно еще что? — Оксана Степановна, — недоуменно проговорил он, ничего от нее иного не дождавшись. — Про все это я и без вас знаю и понимаю. Но раньше ваша вопиющая — хоть и понятная — безграмотность, как и отсутствие манер, вас мало печалили. Что изменилось? — Но как же вы не понимаете, — всплеснула Оксана руками. — Вот вспомните, как давеча были мы у N-ского. Все дамы сидели вышивали, а меня отдельно отсадили, подальше, чтобы видно не было, к служанке. И слова на русском не сказали, воды и той выпить не предложили. Александр Христофорович нахмурился, открыл было рот возразить, но промолчал, ибо он того не видел — офицеры тогда в другую комнату ушли, дела свои мужские промеж собою обсуждать, а как жены и дочери их время проводили, не знали. — Или вот когда я вас давеча в управе ждала, там со мною F-скова с подругами своего отца ждала и давай меня про Гете расспрашивать, знаю ли я те или иные стихи его, раз муж у меня немец, а как я им ответить ничего не смогла, на смех меня подняли. Дух Оксана перевела вздохнула горюченько, переживая обиду заново. — Или было, как офицер этот, имени не знаю, когда я мимо него и приятелей шла, по-хфранцузски меня обсуждать стали. Да так, что мне аж стыдно стало. — Так вы по-французски не разумеете, — осторожно спросил Александр Христофорович. — А то я пейзан пти рус, понять не могу, — осерчала Оксана. — И когда офицер на девку крестьянскую смотрит и думает, как бы ее за косу поймать. — Вы, Оксана Степановна, о том мне сразу сказать должны были, — сказал Александр Христофорович сердито. — И про N-скую, и про F-скову, и уж тем более про офицера того с приятелями. Этого типа покажите мне отдельно, и я прослежу, чтобы он более не смел так себя вести. — Вот оттого я и молчала, — возразила Оксана. — Вам сейчас дуэлей не надо, опять в Диканьку сошлют! Да и не дело вам с женщинами воевать. — На счет дуэли, — сухо сказал Александр Христофорович, — я сам рассужу. Да и есть иные способы проучить такого наглеца. А с дамами я хоть буду знать, к кому в гости ходить стоит, а кого избегать. — Но нельзя же так, — Оксана подпрыгнула на кровати. — Сами говорили, что служба ваша не только в управе делается, но и по гостиным, и оттого нужно нам и в гости ходить, и любезными быть. Что и от того, насколько мы своими станем, ваше продвижение по службе зависит. Вот уж правда, ушлите меня в Диканьку, не хочу я вашей мечте препятствовать. Посмотрел Александр Христофорович на нее тяжело, а потом вздохнул и обнял крепко-крепко, положив голову Оксаны себе на плечо. Подержал ее в руках своих, поцеловал макушку раз-другой и отодвинул, заставив на себя смотреть. — Оксана Степановна, — серьезно сказал он, заглядывая в глаза. — Я благодарен вам за вашу самоотверженность, но подумайте вот о чем. Стоит ли моя мечта предательства самого близкого мне человека? А если я вас ушлю с той мыслею, чтобы мне было удобней и сподручней службу нести, это оно самое. Сроду Иудой не был и сейчас становиться не желаю. Замолчал, перевел дух и посмотрел еще так исподлобья, мол, поняла ли она все. Оксана улыбнулась несмело и кивнула. — Врать я не буду, здешнее общество мне в разы приятней, чем Диканьковское, и должность меня тут радует, ибо пребываю я при деле, да и жалование здесь хорошее. Но есть вещи, кои для меня все ж не сравнимы — если мне когда-то придется выбирать меж службою в доходном месте и с почестями и вами, выберу я вас. Служить я и в Диканьке, будь она не ладна, смогу, да и дураков в ту глубинку ехать нет, а где я такую жену умную, ласковую, с умелыми руками, русаличьей кровью и добрым сердцем найду — не знаю. Совсем уж Оксана заулыбалась, сама к себе притянула, притиснула и поцеловала жарко. Вот ведь, умеет Александр Христофорович, когда хочет, слово доброе сказать. И тут же отстранилась и посмотрела с подозрением. — И все? — спросила, видя его покрасневшее лицо и блестящие глаза. А сердце где-то в горле билося от радости. — Еще вы готовите божественно, — улыбнулся Александр Христофорович. За что его Оксана не глядя подушкою по голове огрела. — Да что я опять не то сказал?! — А N-ской вы что говорили, — мигом надула Оксана губы. — Платье ее хвалили, цвет и фасон. А К-берг? Что красива она. А М-ской? Что играет она хорошо. А когда вы мне комплимент в последний раз говорили. — Только что, — осторожно сказал Александр Христофорович, с опаской глядючи на подушку. — Я всегда говорю правду и высоко ценю ваши усилия в том, чтобы при наших стесненных средствах иметь всегда вкусный обед и хороший дом. Оксана перехватила подушку поудобней и сердито на него посмотрела. — Чужим женам вы говорите, что они красивы и талантливы, а своей, что она стряпуха хорошая?! — и опять его подушкой ударила. Александр Христофорович увернулся и чуть с кровати не упал. — Оксана Степановна, — простонал он. — Все эти дамы мне в качестве дам не интересны и комплименты мои лишь то, что от меня ожидается. Не скажу же я госпоже N-ской, что цвет ей не к лицу, но быть любезным с нею мне необходимо — муж ее артиллерист хороший. — Мне вы когда говорили, что я хороша собою? — спросила Оксана. — Что пригожа, что платье мне к лицу?! Александр Христофорович зарумянился весь, аж на уши перешло, что бывало у него в моменты сильнейшего смущения. — Не далее, как этой ночью, — хриплым голосом сказал он. — Это когда? — насупилась Оксана, сжимая подушку покрепче, ответ предвидя. — Это когда вы в момент нашей близости удовольствие испытывали, — ответствовал он, уши совсем алыми стали, торчат кончиками меж седых кудрей. Оксана сама покраснела, как вспомнила. Но тут же в руки себя взяла. Ибо нечего ее тут в смущение вводить, лучше б просто так слова добрые говорил. — И на нимецком еще небось? — вопросила она и опять подушкой мужа огрела. — Немецкий там тоже был, — не стал спорить Александр Христофорович, мужественно приняв на себя воспитующий удар. — Знаете же, что я от ласк ваших голову теряю и себя от удовольствия не помню, — фыркнула Оксана и опять в атаку пошла, откинув одеяло в сторону и встав на колени. — А как не на перинах, да так, чтобы я услышала, сказать, вам видать, сложно! Два или три удара Александр Христофорович пропустил, не ожидая такого маневра, да и засмотревшись на ее нагое тело. А потом ему то надоело, перехватил у Оксаны одною рукою подушку, а другою за запястье ее ухватился. Пришлось Оксане свое орудие возмездия отпустить и смотреть сердито на своего мужа. — Еще немного, Оксана Степановна, и, боюсь, придется ночные наши экзерсисы повторять, — молвил он строго. — А мы разговор еще не закончили, и на службу мне надо. Дух перевел, встал с кровати, запахнувши шлафрок, прошелся по комнате, пригладил волосы. Оксана за ним взглядом следила, укутавшись в одеяло по самый подбородок. — Я, признаться, обескуражен немного, — сказал Александр Христофорович наконец. — Видите ли, я и не думал, что вам нужно подтверждение того, что я нахожу вас красивой и талантливой. Ибо это есть вещи само собой разумеющиеся, и уж мой к вам интерес в пределах супружеской постели должен был развеять какие-либо сомнения на сей счет. Хвалить то, как вы одеваетесь, если я сам вам эти наряды выбирать помогал, глупо, знаете ли. Да и что красота, она есть понятие субъективное и мимолетное, мне ли не знать. А вот ваш ум, нрав и умения куда как важнее для счастливого супружества. И пусть того не знают другие люди, но мне ведомо, сколько сил вы прикладываете, чтобы освоить грамоту и иные науки. И то, что вы постигли за год нашего супружества, иные постигают за больший срок. — Красиво вы, Александр Христофорович, говорите, — проворчала Оксана. — Все то оно так, но скажите, от кого мне доброе слово услышать? От тех, кто со мною за одним столом сесть не желает или от мужа любимого? Вы им много чего говорите, а мне лишь, что умелая. Обидно от этого мне. Встал Александр Христофорович у стола, оперся о него и посмотрел на Оксану внимательно. — Да уж, действительно, не от кого, — как будто сам себе ответил. — Я учту. А что вы Диканьку вспоминать стали, будто я вас туда услать хочу? — Так ведь я слышала, — развела Оксана руками. — Вы денщику еще с недели две то сказали. Мол, повезешь жену мою домой. Не подслушивала, но вы у кладовой тогда говорили, а я шла спросить, будут ли сегодня господа офицеры или нет. Я тогда еще не знала, что вы их более к нам домой не зовете, а то вы их раньше раз в три дня у нас собирали. Что мне еще подумать было? В гости к нам дворяне ходить перестали, вы меня услать хотите, значит, стыдно вам за меня. Посмурнел Александр Христофорович, посерьезнел, лицом затвердел. Видать, что-то не то она сказала. Сердце куда-то в нутро ухнуло и тревожно стало. Подошел он опять к кровати, сверху вниз посмотрел строго, так, что Оксана, даром, что высокою была, совсем себя малюткою почувствовала. Сел подле нее, взял ее руку в свои большие ладони, сжал крепко. — То, что я вам сейчас скажу, — очень тихо сказал он, — не должно покинуть стен этой комнаты, и ни одной душе вы о том говорить не будете, пока я на то позволения не дам. Поклянитесь мне в том. — Матушкиной могилой клянусь, — пообещала Оксана. — Три недели назад пришло письмо из штаба. Возможно, будет военная кампания, и нам надобно быть готовыми. В том числе и к обороне крепости. В связи с этим я, как и иные офицеры, предпринимаю средства, чтобы уберечь свою семью, то бишь вас. Если обстоятельства сложатся худшим образом, вам придется покинуть крепость и уехать в более безопасное место, в сопровождение я вам дам моего денщика, ибо ему я доверяю в должной мере. Сам же я, как и полагается, останусь нести службу. Если так случится, что я погибну на посту, ему надлежит сопроводить вас в Диканьку, дабы вы в безопасности доехали домой. Оксана лишь крепче сжала его руки, мысленно дурою себя обозвав. Вот оно как оказывается, а она себе чего напридумывала. — По этой же причине я перестал собирать офицеров дома, ибо наши рассуждения о подготовке могут быть услышаны слугами, что может привести к излишней панике сред мирных жителей, — он пожал плечами и невесело ухмыльнулся. — Я могу теперь понять, откуда у вас взялись дурные мысли и сомнения, но и вы поймите, почему я не хотел о том говорить. — А может, мне с вами остаться? — тихо спросила Оксана. — Лишние руки всегда нужны, людей кормить, раненых глядеть, рвы копать. — И мне не только за людей, мне вверенных, волноваться, но и за вас? — сухо спросил Александр Христофорович. Оксана хотела возразить и поспорить, но глянул он на нее так, что все слова на устах умерли. — Мы не будем это обсуждать сейчас, — сказал Александр Христофорович, как отрезал. А потом чуть смягчился, видя обиженное Оксанино лицо. — Давайте лучше вечером. Коснулся губами лба ее нежно. За окном глухо заиграла труба, что солдат собирала. Действительно проспала Оксана много. — Служба зовет, — молвил Александр Христофорович. — Мы с вами еще не договорили, но надеюсь, тревог у вас уже не осталось. — Не знаю, — улыбнулась Оксана. — Но к вечеру я их точно еще напридумываю. — Вот и замечательно, — с улыбкою ответил ей он, хлопнув ладонями по коленам, и встал. — Я тогда на службу, а вы отдыхайте. Не нужно меня провожать. Поцеловал в губы жарко, подхватил сюртук свой и был таков.

×××

Долго Оксана на перинах не нежилась, надоело скоро. Да и дел много, у хорошей хозяйки всегда так. И едою озаботиться, и постели взбить, и дом проветрить и убрать. Пусть не все то своими руками делаешь, а отследить надо. И ей в удовольствие в доме, на полную чашу похожем жить, и Александру Христофоровичу, лоск любящему, приятно. Да и мало ли, зайдет порученец какой или офицер, пусть видят, что достойный у коменданта дом. К полудню села за шитье — у нее как раз рубашечного раскроенного полотна было, давно пошить нужно было, и себе, и мужу, и в церковь для бедных, и слугам на подарок. Только глянула на две рубахи, что для Александра Христофоровича готовы уже были, и отложила задуманное опять. Были у нее нитки белые, шелковые припасены, думала себе сорочку вышить и мережкою украсить, но нет. Лучше вышьет она теми нитками узоры, беду отводящие, чтобы было что мужу, когда на битву пойдет, одеть. Ходит иголка туда-сюда, ложится стежок к стежку, а Оксана у окна сидит, и заговор про себя повторяет, все без устали работая. Чтобы железо не ранило, чтобы дерево не тронуло, чтобы огонь пощадил, чтобы вода не коснулась, чтобы конь не оступился, чтобы камень защитил, чтобы люди не предали, чтобы сила в руке была, чтобы голова ясная и глаз зорок… И так слово к слову, стежок к стежку, расцветают белые цветы да птицы, твари земные и потусторонние на груди, воротнике и манжетах, как кузнецы в древности броню ковали, так Оксана нитками ее создает. Как матушка ее вышивала и зло от батюшки отводила. И не зря ж ее труды были, батюшка славный вояка был, не робкого десятка да с наградами, все войны с французом прошел, ни разу не ранило. Живой домой воротился. Вот пусть слово и шитье Оксанино Александра Христофоровича бережет. Так работою увлеклась, что и не заметила, как день на вечер поменялся. Спасибо, Одарка свечи ей зажгла да чаю с хлебом занесла. В себя пришла, лишь когда услышала церковный звон, что людей на вечернюю службу созывал. Проморгалась, глаза уставшие протерла, встала и чуть не упала — тело за часы работы заклякло, онемело. Потянулась, возвращая жизнь членам, и в столовую залу сошла. Александр Христофорович уже отужинал и сидел без сюртука, в шлафроке, дымя трубкою. — Добрый вечер, Оксана Степановна, — молвил он, со своего места поднимаясь и целуя руки. — Одарка мне сказала, что вы работаете и вас лучше не тревожить. — Рубашку вам делала, — сказала Оксана и сама легонько его в щеку поцеловала. — Особую. Чтобы было вам в лихую годину что одеть. — Даже так, — нахмурился Александр Христофорович, опускаясь опять на место свое и усадив Оксану к себе на колени. — Это какое-то особое малоросское суеверие? — Нет, — строго покачала она головою и руки на плечи ему положила. — Так в семье моей заведено было. И вы мне пообещайте, что коли вдруг беда случится, оденете ее. Матушка моя для батюшки вышивала, а я вам, — и на всяк случай, чтобы вот совсем уже мужа убедить. — Вам то ничего не стоит, а мне спокойней, если что, будет. — Ну раз вам спокойней будет, — проворчал Александр Христофорович. — То так и быть. Обещаю. Помолчали они немного, Оксана волосы его седые перебирала, а Александр Христофорович трубку курил. Очаг тихо потрескивал, где-то за стенкой ходила Одарка и мяукал кот, а на улице ветер стучался в ставни. И покойно было на душе, и ничего более не надо. Лишь вот поцеловать макушку седую и улыбнуться серьезному взгляду. — А я придумал, — сказал Александр Христрфорович, — как вам свой досуг разнообразить и уважаемым всеми делом заняться. — И как же? — спросила Оксана. Ей уже и думать о том не хотелось, в тепле и покое сидючи. Успокоились сердце и душа после трудного разговора. Не признают ее ровней, так тому и быть. Зато любит ее Александр Христофорович, красивой и желанной считает, а пред всего умной, умелой и доброй. Не в том ли счастье? — Я говорил сегодня с врачом нашим, Таубергом, — пыхнув трубкой, начал Александр Христофорович. — На его плечи, в связи с известными вам обстоятельствами, может лечь большая ответственность. Он жаловался мне, что помощников у него мало. Хоть бы тех, кто мог на первых порах раненых поделить, легкие увечья залатать, да и просто выходить уже пролеченных. Это работа тяжелая и весьма грязная, но он будет рад любому вспоможению. Я рассказал ему, как вы меня выхаживали — без мистических подробностей, понятное дело, — и о том, что вы сведущи в травах. Он отнесся к этому с интересом. Если вам то будет интересно, почему бы не попробовать. Опять же медицинские познания могут нам с вами пригодиться, когда болезнь мелкая будет или когда дети свои пойдут. — И услать меня с денщиком у вас тоже уже не получится, — улыбнулась Оксана. Александр Христофорович скривился, но смолчал. — Ну или можем вам учителя пения подыскать, — буркнул он. — Хоть бы того, кто музыкой при гарнизоне заведует. — Так ведь дорого будет, — прикинула Оксана. — На пару рублей в месяц не обеднеем, — улыбнулся Александр Христофорович, запрокинув голову да хитро заглянув в глаза. — Зато будете не только Соловья петь и малоросские ваши песни, а и модные романсы. Станете на пару с М-ской украшением музыкальных вечеров. — Вот же ж, а то вам мои малоросские песни не нравятся, — посмотрела Оксана обиженно. — Так то вам про калыну слушать неприятно, про соловья и жайворонка. — Мне, Оксана Степановна, нравится все, — все так же улыбаясь, ответил он ей. — Это вы жаждете новое познавать, я вам в том не препятствую. — Ой ли, — рассмеялась Оксана. Провела пальцами по его щеке, задев сегодняшнюю щетину, за бакенбардами, как большого кота, почесала. А Александр Христофорович только блаженно жмурился. — Вы меня сегодня к себе спать пустите? — спросил он. — А то моей спине тут на кушетке вредно. — Раз спине вредно, то куда ж я денусь, — рассмеялась Оксана и звонко поцеловала его в пропахшие табаком губы.