Licitum sit...

Licitum sit - да будет дозволено (лат)

Дин перебирает пальцами четки, отрешенно склонив голову и закрыв глаза перед мраморным изваянием на алтаре. Ему нет нужды поднимать взгляд и смотреть на каменную фигуру, чтобы проникнуться исходящей от нее благодатью. Резец неведомого мастера, жившего столетия назад, изваял истинное божество, не меркнущее с годами и не приедающееся своей идеальной красотой. Скорей наоборот, в статуе полно несимметричных черт и несовершенства линий, и незримые щербатости и сколы, покрывшие со временем двухцветный мрамор, придают фигуре лишь щемящее ощущение хрупкости и уязвимости. Несовершенна, словно живой человек, и прекрасна в собственной несовершенности, как истинный Ангел. Отшлифованные временем слова молитвы с тихим шелестом осыпаются к подножью статуи. Дин знает, что из всех священников он один молится в уединении, но это знание не поселяет в его сердце ни негодования, ни самодовольства. Молитвы дОлжно читать в храме, по Небесным праздникам, при большом скоплении народа, когда святые песнопения наполняют храмовые своды торжественными звуками. Тогда, в ликующих гимнах, нисходит на землю благодать и сияющая в отблесках тысяч золотых свечей мраморная статуя Архангела преисполнена величия и света. Мерцающие тени задерживаются в неровностях каменного одеяния, ниспадающего с разведенных в объятии рук и облегающего бедра крупными складками, перетекают в резьбу перьев в раскинутых крыльях, заостряют и оживляют черты прекрасного лица. И кажется, будто в храм спускается сам Хранитель, незримо осеняя своей благостью верующих, касается их душ и покровительственно улыбается, глядя на собравшихся глазами своего каменного изваяния. Но Дин нечасто проводит Небесные службы. Он вообще не любит сборища людей и показную праздничную торжественность. Да и центральная трехметровая статуя Кастиэля Архангела не вызывает у него большего благоговения, чем та, что забытая, стоит в маленькой часовне за алтарем. В ней нет праздничной торжественности и серые крылья не раскинуты во всей красе, а мягко сложены за спиной, отчего изваяние кажется более нежным, чем охраняющим. Но одухотворенное строгое лицо кажется Дину неизмеримо прекрасней, и руки, прижатые к каменной груди, несут гораздо больше жизни, чем открытые объятья. Дин никому не рассказывает и не объясняет своего поведения. Впрочем, никто особенно и не интересуется. Настоятель храма Кастиэля Архангела знает, что молодой священник предпочитает уединение торжествам, и это хорошо, потому что раньше, несмотря на храмовое воспитание, смирением Дин не отличался. Но даже настоятель не интересуется, почему он принес в жертву свой неуёмный характер и предпочел прежнему разгульному образу жизни многочасовые проникновенные молитвы старинной забытой статуе. Дин никому не рассказывает, как оказался в храмовом приюте. Как маленьким мальчиком попал в эти стены и каждую ночь просыпался от собственных криков, заново воскрешая во снах прошлое. Как у него на глазах в ревущем пламени обрушился его же собственный дом, погребя под собой отца и мать, и как с тех пор он боялся даже огня свечи. Дина пытались лечить, приглашали психологов и врачей, а когда ничего не помогло, отвели ему отдельную келью, чтобы он не пугал других детей своими ночными криками. Но в замкнутом пространстве страхи прошлого подступали еще ближе, и маленькому Дину казалось, что пляшущие в углах кельи тени вот-вот превратятся в огненные всполохи и пожрут его так же быстро и безжалостно, как и его родителей. И тогда в его жизни произошло Чудо. А может это ему лишь приснилось. Измученный страхом и непониманием сверстников, Дин пытался не уснуть, просиживая долгие ночные часы в общей спальне и до боли в глазах вглядываясь в непроницаемое небо за окном. Губы неслышно шептали заученные слова призвания, но Ангельская благодать не торопилась снисходить на мальчишку, не спешила развеивать его страхи и наполнять сердце спокойствием и светом. И потому, когда шелковый шелест птичьих крыльев наполнил спальню, Дин лишь досадливо поморщился, решив, что из храмовой голубятни вновь выпускают птиц. Но когда звезды заслонила высокая тень и пламя пугливо заметалось в лампадках, он вскинул глаза. Потому что от Этой тени исходило сияние... У Него не было упругих кудрей и черты лица были не такими нежными и тонкими, как на главной статуе в центральной части храма, но Дин с первого мига, с первого взгляда узнал Архангела Кастиэля, воина Господня и Хранителя Небес. Ангел шагнул на подоконник, едва коснувшись беленой поверхности нагой ступней, показавшейся из-под тяжелой сумрачной тоги, и спустился на дощатый пол, не отрывая пронзительного взгляда небесно-синих глаз от замершего на кровати мальчика. Пепельно-серые крылья, почти блестящие при свете и почти черные в тени, пустили по комнате нездешний ветер, заставивший язычки свечей испуганно пригнуться, и беззвучно сложились за спиной. И от всей фигуры исходил свет. Рассеянный, мягкий, удивительно теплый, растворяющийся во внезапной тишине детской спальни. Архангел склонил голову, укоризненно глядя на Дина, но в синих глазах теплилась покровительственная улыбка и обещание. Он не двигался и время, казалось, замерло вокруг Него, но когда Дин неуверенно слез со своей кровати и робко шагнул навстречу, Кастиэль протянул руку и коснулся его плеча... Дин одет в неизменную черную сутану младшего храмового служителя. Кипельно-белая колоратка оттеняет природную смуглость его кожи, хотя никто здесь ни разу не видел его тела. Целомудрие достойно мужчины и тем более священника, но Дин не позволяет видеть себя даже братьям перед очищающим омовением. На его плече горит, ощущаясь даже под грубой тканью, зримый след ладони, которым его отметил Кастиэль больше десяти лет назад. Тогда, под телесной прохладной рукой вспыхнуло под кожей неудержимое небесное пламя, выжигая боль и страхи маленького мальчика. Огонь уничтожал огонь и вопреки разуму, Дин впервые не боялся этих ощущений, доверчиво глядя широко распахнутыми глазами на прекрасное лицо Архангела. Эти глаза видели Дина насквозь, они ласкали его душу и впервые мальчик испытал то неземное благоговение, которого безуспешно ждали от него учителя-богословы, вдалбливая в будущего священника божественные устои. Эти губы невыразимо прекрасно изгибались в покровительственной, доброй улыбке. Этот неземной свет исходил от открытой кожи, от полуобнаженного сильного тела, не теряясь и не рассеиваясь в свободно спадающих складках шелковистой тоги, напоминающей клубящуюся грозовую тучу. Касание длилось лишь миг, но ему казалось - минула вечность, прежде чем запуталась и потонула в искреннем небесном взгляде. И когда Кастиэль убрал ладонь с его плеча и ободряюще погладил по щеке кончиками пальцев, Дин понял, что если Небеса зачем-то оставили ему в том пожаре жизнь, то лишь затем, чтобы вручить душу и тело своему Хранителю и воину Господнему. Но люди не Ангелы и так трудно удержаться взрослеющему юноше, а затем - молодому мужчине от пороков и мирских соблазнов. Увы, Господь не наградил Дина терпением и послушанием, и даже горящая на коже небесным огнем ладонь Кастиэля не всегда удерживала разум послушника в должной строгости. Поистине, в деяниях своих Дин очень скоро заработал сомнительную славу, ни в коей мере не сочетающуюся с благонравным саном святого отца и настоятель, уже новый, не тот, что приютил когда-то сироту, всерьез подумывал об отлучении того от звания. Но случилось иное, побудившее Дина оставить запретные мирские удовольствия и вернуться в лоно храма, к вящему удовольствию старших священнослужителей. Малая статуя стоит в часовне за алтарем на небольшом постаменте, но даже возвышаясь над молящимися, ее взгляд как-то по-детски открыт и наивен. И одновременно с тем - печален и строг. Не так, как должно бы смотреть Воину Господнему. Может оттого она и стоит не в храме а в отдалении, в маленьком закутке, размером не больше кельи, словно бы в уединении и ожидании чего-то. Темно-серые крылья полуразвернуты в живой грации неоконченного движения, прямые короткие волосы будто неровно приглажены ветром. С алебастрово-белоснежного тела ниспадают легкие складки одеяния, так и манящего провести по ним рукой и убедиться в их шелковистой нежности. Жизнь, застывшая в камне и глядящая снизу вверх в ожидании тепла... По крайней мере, именно так показалось Дину, когда он впервые увидел забытую статую во время мирских работ. Отчего она была убрана с глаз, он не смог понять, очевидно именно из-за этого, расходящегося с традиционным изображением, облика. Но избавиться или уничтожить ее никто не посмел, ибо изображение Архангела несет благодать в любом воплощении. Поэтому ей отвели дальнюю часовню и редкие священники знали, что за непримечательной дверью сбоку от алтаря находится истинный, но не каноничный шедевр древнего скульптора. И уж точно никто из них не находил в своих часах времени, чтобы прийти к ней и проникнуться нездешней благодатью. Дин не сразу понял, что изваяние неслышно манит его, будто огонек лампадки робкого мотылька в ночи. Он потерял интерес к радостям и покой в смирении, и лишь воскрешал в памяти черты каменного лика Архангела. И долго не решался переступить порог неосвещенной часовни, хотя настоятель одобрил желание Дина посетить священную статую. Но когда Дин все же миновал внутренний двор, усыпанный лепестками отцветающей вишни и вошел под высокий свод из цветного витражного стекла, успокаивая внезапно взволновавшееся сердце привычными молитвенными словами, он понял, что тот его давний порыв пожертвовать Кастиэлю тело и душу оказался не забыт. И более того - время пришло. Потому что с освещенного бледно-желтыми лучами солнца, стекающими сквозь мозаичный витраж, постамента, на него смотрел тот самый лик, что много лет назад улыбался маленькому мальчику в окруженной страхами детской.