Licitum sit...

Дин перебирает пальцами четки, отрешенно склонив голову и закрыв глаза перед мраморным изваянием на алтаре. Ему нет нужды поднимать взгляд и смотреть на каменную фигуру, чтобы убедиться в своих помыслах. Его губы неслышно шепчут слова, наполняющие душу и разум благоговением и неясной горечью, но это не слова молитвы. Дин не знает названия своим чувствам, он не испытывал раньше этого пьянящего разум ощущения почтительности и жажды обладания. Никогда не желал коснуться изгибов чьего-либо тела с трепетом первой влюбленности, с надеждой согреть вечный холод священного камня горячей ладонью. Но он не может приказать своим чувствам, не может утихомирить желания и каждый раз, когда ноги сами ведут его в часовню, он заранее стыдится и предвкушает, и находит необъяснимое удовлетворение в том, что он может открыть свое сердце не боясь, что его уличат в греховности помыслов. Ведь изваяние безмолвно внимает его горячим призывам и клятвам, обещая навсегда сохранить их в тайне. Дин еще никогда не любил. Сколько лет он ходит так, сквозь тропу внутреннего двора, едва очнувшись ото сна с первыми рассветными лучами? Сколько бесконечных часов стоит на коленях перед каменным Ангелом, раз за разом повторяя искренние признания, забыв освященные временем слова молитв? И боится поднять глаза на прекрасный лик Кастиэля, потому что знает, что это богохульство и грех - так низменно и страстно желать невозможного. Ему кажется, что рано или поздно, он увидит в ответном взоре гнев и отвращение, но не может сдержаться и каждый раз, когда настает пора покидать часовню, Дин с болью в лице касается статуи, прощаясь и обещая прийти вновь. Каждый раз он со страхом и надеждой ждет, что камень под горячей рукой хоть чуть-чуть согреется, что грозовой шелк накидки зашелестит от встречного движения и полураскрытые крылья беззвучно распахнутся, чтобы укрыть Дина с головой, отсекая от мира, принимая и приобщая к своей святости. Но Архангел недвижим и Дин, смелея, проводит ладонями по белоснежным плечам, оглаживает шею, дотрагивается до мягких черт печально-строгого лица кончиками пальцев. От собственной смелости перехватывает дыхание и можно представить, что ответное молчание - признак согласия на все дальнейшее. Дину отчаянно не хватает воздуха, когда он дотрагивается до бледных сжатых губ. Удивительно, но одноцветный мрамор меняется под рассеянным витражным освещением, оттеняя каждую неровность фигуры, отчего губы Кастиэля кажутся практически живыми и мягкими, но касание, конечно, уничтожает эту иллюзию и подрагивающие пальцы ласкают лишь гладкий камень. Почему то именно губы всегда притягивают взгляд Дина, сея смутные мечты о том, как было бы приятно прижаться к ним своими губами, ощутить их изгиб и тепло, но Дин не смеет. Он уходит каждый раз подавленный и злящийся на себя, на слабость своего духа, на несовершенство плоти, так греховно отзывающейся на недостойные мысли. Он стремится искупить свой невольный грех обетами и покаяниями, но не может заставить себя даже исповедаться. Ведь это бы означало - нарушить тот безмолвный уговор, который он заключил со своим - бесспорно своим - Архангелом. И ночью он со стоном мечется на своем ложе, забыв молитвы и святые писания. Потому что единственным откровением, которое неудержимо горит в его голове, является открытый благостный лик и манящие своей мягкостью губы, тронутые едва заметной улыбкой. Холодная весна сменяется пасмурным летом и отцветшую вишню влажно целуют струи дождя. Потоки воды стекают по выложенным камням дорожкам, шумят, собираясь в стремительные ручьи, омывающие сад во внутреннем дворе храма. Дин стоит на коленях, зажмурившись до белых пятен перед глазами и беззвучно шевелит губами, роняя на ступени пьедестала слова, не относящиеся к молитвам, но которые он знает лучше и в которые верит искренней. Дождь застает его в часовне, даря возможность отложить храмовые дела и переждать непогоду здесь, под ободряющим взором его Архангела. Но кажется, тучи не спешат истончаться над грешной землей и когда наступает ночь, Дин с невольным трепетом понимает, что он не хочет, не желает идти в свою одинокую келью, попросту не находя в себе сил покинуть статую. Полумрак разорван теплым желтым светом полудюжины свечей. Темный бархат драпировок приглушает шум дождя. Танцующие огоньки бросают по стенам длинные тонкие тени, переплетающиеся под стеклянными сводами крыши, играют бликами на гладком мраморе изваяния, и от этой игры тьмы и света, лик Кастиэля все время меняется, создавая невероятную иллюзию жизни. Серые крылья кажутся сгустками мрака и беспрестанное движение теней словно шевелит каждое перо, выточенное с таким искусством, что камень кажется невесомым. Дин понимает, на что обрек себя, слишком поздно. Его взгляд как-то сам собой останавливается на пальцах Кастиэля и внезапное побуждение заставляет коснуться их своими, ощущая подушечками холод. Отчего-то приходит пронзительная, но неуместная мысль, будто Ангел замерз в своём одиночестве и возвышенном отстранении, и прежде чем на смену ей приходит здравый смысл, Дин обхватывает руками мраморную кисть и жарко дышит в ладони в напрасной надежде согреть мёртвый камень. Привычная безответность служит ему наградой. Дин задыхается от какой-то непонятной обиды и одновременно, от ошеломляющего чувства вседозволенности. Дождь с шумом барабанит по стеклянной крыше, заглушая бьющееся сердце, отдаваясь в ушах глухим звоном. И когда Дин, закрыв глаза, припадает губами к холодному мрамору, он не слышит, не чувствует собственного тела, растворяясь в одном лишь касании, долгожданном и запретном. Тонкие пальцы недвижны, но Дину кажется, что они чуть теплеют под быстрыми влажными поцелуями. Он знает, что утром не простит себе минутную слабость, не вспомнит порыва, бросившего его к священному символу в исступленном желании, но сейчас, в его сознании все вытесняет покорно принимаемая ласка и ощущение невероятной красоты, которая здесь и сейчас принадлежит одному ему. Дин поднимается поцелуями к запястью и чуть слышно стонет от разочарования, когда белоснежный мрамор руки сменяется складками небрежно наброшенного одеяния. Он водит ладонями по неровностям камня, тщетно пытаясь ощутить под ним изгибы тела Архангела, но мрамор неподатлив и Дин скользит выше, к изогнутому в едва ощутимом наклоне торсу. Гладкие мышцы так правильны и совершенны, что Дин с трепетом обрисовывает их кончиками пальцев, как-то отдаленно и глухо подмечая про себя, что древний резчик сумел передать восхитительную бархатистость кожи, которую трудно ожидать от обычного камня. Не сдержавшись, он припадает губами к груди и неожиданно для себя всхлипывает, прижимаясь, обнимая Архангела и поднимаясь с колен. Ему кажется, что жара его сердца хватит, чтобы растопить холод десятка статуй, но ему нужна только одна. Та, что сейчас безмолвно внемлет его срывающимся признаниям, перемежающимся с поцелуями, покрывающими обнаженные сильные плечи. Дин едва находит в себе силы отстраниться, чтобы взглянуть в лицо Кастиэля. Со страхом и надеждой, с безумным ожиданием и глубоко запрятанной издевкой над самим собой. Архангел смотрит открыто и, как Дину кажется, удивленно и вопрошающе. Но возможно, это лишь игра освещения, бросающего дрожащие тени на прекрасное лицо. Дин не хочет над этим задумываться. Его глаза уже нашли бледные, изогнутые в незримой улыбке губы и Дин, теряя последние крохи рассудительности, прижимается к ним в стремительном поцелуе. Он вкладывает в него всё, что бурлит в его сердце. Страсть и нежность, и стыдливое целомудрие. Отдает в этот порыв всего себя, свою греховную любовь с привкусом отчаяния и безумия на кончике языка. Дыхание перехватывает и обрывается где-то в груди, где тугим комком свивается желание, готовое вспыхнуть и изойти на нет в сладчайшей истоме. Ощущение прикосновения к алебастровым плечам, словно светящимся в полумраке часовни, сминает реальность и Дин растворяется в океане собственных эмоций, сплетающихся в одно болезненно-острое чувство, поглощающее все его существо без остатка. Он не сразу ощущает поддержку, захваченный каскадом собственных впечатлений от долгожданного поцелуя, и лишь слышит на границе восприятия упругий ласковый шелест, отсекающий от него шум дождя и стук капель по стеклу. И только когда в часовне гаснут огни, погружая Дина в гулкую тьму, он медленно отстраняется, чувствуя, как в душе разрастается болезненное обреченное опустошение. И сознает, как меж лопаток вжимается широкая прохладная ладонь, не позволяющая отодвинуться, привлекая ближе, прижимая к сильной груди, где едва угадывается размеренный стук сердца. Дин еще не хочет верить, даже в то, что он призывал и молил случиться, но его щеки касаются прохладные пальцы, воскрешая в памяти ту ночь, когда он впервые узрел своего Архангела. И подняв взгляд, он еще успевает заметить, как выделяется в темноте бледное лицо, прежде чем утонуть во внезапно обретших жизнь и глубину сияющих небесных глазах. У Кастиэля действительно оказываются мягкие губы, податливо раскрывающиеся навстречу, когда Дин, не смея поверить, вновь целует его, со срывающим дыхание трепетом осознавая, что ему медленно, нерешительно отвечают. Что по его разом взмокшей спине неторопливо скользят в ободряющей ласке чужие ладони, обжигая одновременно Небесным пламенем и прохладой, ощутимой даже сквозь плотную ткань сутаны. Дин задыхается в поцелуй, сжимая Ангела в своих руках до неслышного стона, и внезапно касается длинных жестких перьев, выстилающих широкие распахнутые крылья, куполом накрывшие обоих. Кастиэль вздрагивает в его руках, тонкие пуховые перышки, покрывающие спину в том месте, откуда взмётываются крылья, ощутимо топорщатся, и Дин вдруг резко отстраняется, изумленно распахивая глаза, словно бы спрашивая себя о том, что он делает. Первым побуждением оказывается упасть на колени перед Воином Господним, а затем Дина догоняет запоздалая паника. Он не сомневается, что Хранитель пожелал лично расправиться с грешником за осквернение Его священной статуи, но он не чувствует раскаяния. И даже наказание он готов принять из Этих рук с благодарностью. Но мягкий взгляд удерживает его, словно ладонь, изгоняя из души страх, заменяя робость благоговением и Дину кажется, что в этом взгляде сквозит запредельная нежность. А когда к его губам прижимается палец, останавливая рвущиеся из груди молитвенные слова, он окончательно убеждается в том, что Кастиэль явился для него и за ним. И видит Небо, Дин готов отдать Ему все, что Он пожелает Кастиэль желает поцелуев... Палец вновь сменяется губами, приникающими к губам Дина так жадно и в то же время осторожно, будто впервые. Но в этом поцелуе нет нечестивого вожделения и когда Дин, осмелев, поднимает руки, чтобы коснуться прекрасного лица, Ангел прижимает его к себе так близко, что без сомненья, ощущает, как пылает под одеждой тело священника. Его руки большие, сильные, но совершенно невесомые, Дин едва ощущает, как они скользят по его спине, оглаживают предплечья, заставляя Дина чувствовать себя не просто защищенным, но словно отделенным от всего мира, изгоняя из сердца укоренившийся страх и ощущение неестественности происходящего. Целовать Кастиэля кажется радостней, чем любого человека, прекрасней, чем любую женщину, и блаженней, чем руки Первосвятейшества. Его тепло, его живое, по-настоящему живое тело несет умиротворение и неимоверную лёгкость бытия, и это настолько прекрасно, что слёзы сами срываются вниз по щекам, заставляя Дина чуть судорожно всхлипнуть в поцелуй. Кастиэль собирает прозрачную каплю со щеки подушечкой. Холодные пальцы опаляют горячую кожу человека, напоминая... Дин сам не замечает, как его руки скользят вниз, к широким гладким плечам, к обнаженной груди, слабо вздымающейся в долгом дыхании. Неприятие и неудобство, кажется, остались там, снаружи, за пределами преграды из крыльев, отсекающей их от накрытого дождем мира. А здесь так естественно - гладить твердые мышцы, прижиматься ладонями к шее, ласкать разлет ключиц кончиками пальцев. Дину трудно дышать, он не глядя, рывком оттягивает ворот своей рясы, судорожно вдыхая, и слышит, как на пол со стуком падают мелкие пуговицы. Кастиэль тоже слышит это, потому что он едва ощутимо улыбается и накрывая ладонью пальцы Дина, сам медленно вытаскивает жесткую колоратку из сгиба воротника. И Дина обжигает понимание того, что значит этот медленный интимный жест.