Licitum sit...

Всё же к Кастиэлю неприменимо понятие греховности даже когда он отпускает истерзанные губы и спускается поцелуями к шее священника. Дин закрывает глаза, откидывая голову и резко вдыхая, успевая уловить промелькнувший аромат чего-то сладкого от встрепанных вьющихся волос Кастиэля. Касания губ ненастойчивые, просто лёгкие поглаживания, но заставляющие Дина задрожать и прижаться ближе, бессознательно умоляя не прекращать. Губы Ангела сухие и мягкие, приятно холодят горячую кожу, собирают выступившие на коже микроскопические капельки пота - Дин чувствует, как между ними мелькает кончик влажного языка и как цепочка поцелуев постепенно спускается к груди, обретая все большую глубину и страсть, как под уверенными стремительными руками рассыпаются многочисленные пуговицы его сутаны и как холодные, жесткие, но удивительно нежные пальцы проникают под нижнюю рубашку и, сминая ткань, тянут её наверх, открывая смуглое сильное тело, по которому пляшут отголоски свечных огней, пробивающихся сквозь неплотно сведенные перья. Дин едва видит, что происходит, завороженный водоворотом незнакомых ощущений, отзываясь на ласки не столько телом, сколько душой, но инстинктивно выпутывается из рукавов черной рясы и она мягко оседает к подножью алтаря. Ангел задирает нижнюю рубашку, заставляя Дина избавиться от очередной стесняющей преграды и судорожно вдохнуть, когда к распаленному телу прижимается обнаженная грудь Кастиэля. Сухие мягкие губы осторожно прикусывают мочку уха и Дин окончательно теряет голову... Ангел сдвигается, нависая над Дином, побуждая его сделать шаг назад. Ноги Дина совершенно ватные, он совершенно не ощущает, где он и что вокруг, и потому оступается на неровности каменного пола. Короткий неровный выдох вырывается из его груди, но руки Кастиэля крепко удерживают Дина рядом с собой и лишь огромные крылья вздрагивают, словно тоже помогают священнику удержать равновесие. Дин запрокидывает голову, отдаваясь во власть осторожных поцелуев своего ангела, и видит над собой их трепещущее дымчато-серое марево, словно сами крылья не до конца реальны и длинные жёсткие перья лишь расчерчивают плотную туманную дымку. Он отрывает руку от крепкого алебастрового плеча и отстранённо проводит кончиками пальцев по кромке крыла, убеждаясь в их шелковистой материальности. А Кастиэль вскидывается, обрывая цепочку влажных поцелуев где-то в районе груди, и стремительно развернувшись, толкает Дина на опустевший постамент. Его глаза горят невыносимым небесным пламенем и в них отчётливо читается желание... Дин словно трезвеет, когда опирается обнажёнными бёдрами на холодное каменное возвышение, и почти готов оттолкнуть от себя высшее существо, но взгляд Кастиэля не отпускает его, не позволяет отвести глаза и даже шевельнуться без ведома его и позволения. В душу снова вползает неясный страх и Дин отчаянно стремится изгнать его верой в своё ожившее божество. Его Архангел явился на зов. Его Архангел не причинит ему зла. Его Архангел посланец Небес и Он... Дин несдержанно всхлипывает, закусив припухшие от поцелуев губы, когда его Архангел опускается перед ним на одно колено и вновь приникает поцелуем к смуглой груди. Окончание мыслей теряется в ощущениях, а когда Кастиэль сминает губами возбуждённый чувствительный сосок, одновременно опуская руки на поясницу, Дин и вовсе забывает, о чём только что думал и чего боялся. В неровно вздымающейся груди оглушительно колотится сердце и где-то под ним стремительно растёт и ширится ослепляющее чувство полной принадлежности и абсолютного доверия. На язык просятся невнятные слова и мольбы, но Дин не может открыть рот - весь его самоконтроль уходит на то, чтобы не пустить наружу жалобный умоляющий крик и лишь обрывистые стоны ускользают сквозь сжатые губы, тяжёлыми томными каплями стекая на мраморный алтарь. Ощущения так новы и так захватывающи, что Дин не сразу понимает, что его греховное тело совершенно неподобающе реагирует на божественную ласку. Удивительно, но он не испытывает смущения, лишь лёгкую досаду от того, что не он стоит на коленях перед своим божеством, которого небеса наверняка наградили гораздо более устойчивой к искушениям плотью. Впрочем, Кастиэль так и не сбросил накидки, серый шёлк тускло мерцает в свете робких огней, и Дин не знает, насколько телесен ангел и несут ли его чресла ту же мужественность, что присуща всем творениям Господним. Но широкие крылья взволнованно трепещут, складываясь за спиной и вновь с шелестом разворачиваясь, когда ангел прижимается к священнику теснее, нависая и почти опрокидывая его на постамент. Поцелуи стремительно летят вниз по покрытой испариной коже, вырывая из груди новые стоны, уже не сдерживаемые закушенными губами, и Дин понимает, что его тело плавится, растворяется под влажными поцелуями. Он больше не ощущает себя собой, теперь Дин лишь часть ослепительной божественной благодати, пронизывающей всё его существо и дарящей тёплое трепетное чувство успокоения и блаженной умиротворённости. Вот только тело, в отличие от пронзённой благостью души, слишком жадно, слишком по-человечески порочно и определённо хочет больше жара и влажных касаний, не позволяя почти сросшейся с ангелом душе Дина успокоить свой разум и очистить помыслы... Ангел открыто и чуть наивно смотрит в затуманенные глаза человека и тот, не находя в себе сил, лишь жалобно и немного виновато стонет, судорожно вскидывая бёдра и прижимаясь постыдно вставшей плотью к широкой груди Кастиэля. Архангел улыбается, не отводя взгляда, и в открытом благостном взоре сквозит не недовольство, а покровительственное понимание. У Дина вновь перехватывает дыхание, когда Кастиэль медленно поднимается к его лицу, лаская тканью Своих одеяний горячую кожу священника. Дин неосознанно облизывает губы, сознавая, сколько неприкрытого вожделения в этом простом, вроде бы, движении. Он оглаживает ладонями гладкие плечи и с уверенностью хозяина, имеющего на это право, подцепляет оплечья тоги и спускает её, обнажая грудь и живот своего божества. Ткань шелестит почти как крылья и Дин слышит, как она стекает вниз по телу, шуршит в ногах, и вслед её гладким прохладным прикосновениям приходят иные - обжигающе-огненные, влажные, нетерпеливые, манящие своей откровенностью. Дин полулежит на постаменте, вцепившись пальцами в плечи Кастиэля и ему не видно, что происходит там, где их чресла соприкасаются, но он совершенно точно уверяется в полной мужественности Архангела, когда тот вновь накрывает его губы своими, а руками подхватывает его бёдра, приподнимая и побуждая скрестить ноги на своей пояснице, ровно под нижней кромкой вновь раскинувшихся крыльев. А потом ко входу в раскрытое тело прижимается длинный жёсткий палец и Дин задыхается вскриком прямо в изогнутые губы Кастиэля. Осознание собственной беспомощности и абсолютной принадлежности накатывает с новой силой. Дин чувствует, как обманчиво-благостная мягкость ангела сменяется целеустремлённой силой и уверенностью, как удерживающие его руки впиваются в тело, и боже, Дину кажется, что он не выдержит этого жаркого стремления и рассыпется прахом в требовательных жадных объятьях. Мышцы невольно каменеют, а по спине ощутимо пробирает озноб, и Дин не понимает, от вожделения, страха или просто холодной опоры. И при этом, он чувствует тёплое дыхание своего ангела на влажной от пота коже, чувствует головокружительную мягкость его губ, выпивающих дыхание бесконечными поцелуями. Кастиэль гладит его там, внизу, раздвигая ягодицы, и смущение обдаёт и так пылающее лицо жаркой волной. Пальцы ласкают, легко надавливая, и Дин неосознанно сжимается, закрывая глаза, не в силах себе признаться, что жаждет получить больше. В воздухе внезапно разносится терпкий запах ароматного масла - елея или мира, и не успевает Дин удивиться этому, как ангел резко проталкивает палец внутрь, не встречая сопротивления напряжённых мышц. Дина трясёт от неожиданного и желанного вторжения, он запрокидывает голову, разрывая поцелуй и неосознанно подаваясь вперёд, цепляясь сведёнными судорогой пальцами за крепкие предплечья и почти прижимаясь грудью к груди. Над ухом слышится тихий вздох, как порыв благословенного ветра, и воздух дрожит от шелеста вздрагивающих крыльев - Дин видит их трепет сквозь полуприкрытые ресницы. Но сейчас он не думает ни о чём, сосредоточившись на запретных, но таких прекрасных ощущениях, ещё более прекрасных оттого, что в них нет ни частицы греховности. Кастиэль ласкает свободной рукой раскинутые бёдра священника и даже поглаживает восставшую плоть кончиками пальцев, отчего у Дина с каждым новым прикосновением перехватывает и без того сбитое дыхание жалобным всхлипом, одновременно продолжая вминаться внутрь его тела скользкими пальцами. За первым следует второй - осторожно, медленно, аккуратно растягивая тесное отверстие и заставляя Дина снова прижаться пламенеющим лицом к белоснежному в полумраке плечу. Стоны уже давно не заглушаются закушенными губами и под сводчатым потолком мечется громкое эхо. Дин никогда не знал, насколько страсть может быть томительно-сладкой и бесконечно приятной, ничем не похожей на знакомое похотливое удовлетворение от обыденного соития с женщиной. Сейчас Дин чувствует так полно глубоко, как никогда раньше, наслаждаясь каждым мгновением этого единения, заново открывая для себя каждое ощущение. Дыхание выравнивается, мышцы расслабляются под уверенными проникновениями, раскрываясь глубже, откровенней, и Дин неосознанно покачивает бёдрами навстречу ласкающим внутри пальцам, вновь откинув голову и глядя на своего ангела затуманенным влажным взглядом. Кастиэль склоняется к нему, проводит по искусанным губам самым кончиком языка, и ничего более откровенного и недвусмысленного, чем это простое движение, священник, кажется, не знает. Он неуверенно поднимает дрожащую руку навстречу, едва касаясь кончиками пальцев прекрасного лица над собой, и видит, как Кастиэль прикрывает глаза, прижимаясь щекой ко всей ладони. Так волшебно и невероятно - Дин чувствует его ошеломляющую нежность и возвышенную, почти жертвенную любовь, в то время, как его тело нещадно и обжигающе растягивают жесткие пальцы, кажется уже целых три или больше, просто и незамысловато добиваясь совершенно определённого. Дин мог бы даже попытаться задуматься о реальности подобного контраста, но все мысли и опасения растворяются в непрерываемом взгляде в томные сияющие глаза ангела, удивительно сочетающие в себе всё то же отстранённое удивление и страстное предвкушение грядущего. Даже когда Кастиэль сбивается с размеренного ритма и на смену тянущим огненным ласкам приходит болезненное ощущение пустоты, он не отводит взгляда и не сопротивляется, лишь жалобно стонет, подаваясь вслед покинувшим тело пальцам и не отдавая себе отчёта в собственном поведении. А возбуждение, свернувшееся в животе тёплым комком, вновь становится острым, болезненным и пронзительным. Это ветер в волосах или ангел шепчет его имя? Дин кричит, когда его тело заполняет горячая боль. Он знал, он ждал, догадывался на излёте рассыпающихся связных мыслей, но... Дин изгибается, пытаясь отпрянуть от болезненного проникновения, но руки Кастиэля крепко держат его, не давая вырваться. Дыхание щекочет взмокший висок, губы целуют кромку уха, шевелятся, беззвучно умоляя, и боль проходит ненадолго, чтобы с новым толчком вспыхнуть вновь. Дин не слышит слов, но чувствует их кожей, ощущает горячим воском на душе - запятнанной, но благоухающей. Сознание мечется, разваливаясь на куски, желая принадлежать, отдаться, и в то же время, отчаянно стыдясь падения. А потом его тело внезапно перестаёт слушаться разума, оно льнёт к широкой мраморной груди, дрожащие пальцы неожиданно сильно вминаются в белую кожу плеч, оставляют полумесяцы следов, сползают вниз по груди не то ласкающим, не то отталкивающим движением. И Дин, закрыв глаза, сам подаётся вниз, ощущая, как разрастающаяся боль, достигнув какого-то горячего предела, сменяется разливающейся томной негой, заполняет всё его существо, отзываясь в кончиках ногтей, вспыхивая под веками сияющими белыми пятнами. Через мгновение уже ничего не напоминает о неудобстве и лишь желанное тянущее стремление сотрясает всё тело, швыряя Дина в бесконечный полёт на крыльях Архангела. Его Архангела. И больше нет слов. И нет непонятых мыслей. Кастиэль сливается с ним, проникая до конца, до самой глубокой точки и Дин чувствует, как внезапно отзывается в нём что-то древнее, неудержимое и невыносимо сладкое. Он стонет на вдохе, подаваясь навстречу - так правильно и так естественно, словно они были созданы друг для друга. И богохульная мысль не пугает, потому что его ангел ловит своими губами всхлипы, пьёт стоны с бескровных уст, почти полностью выходя из пылающего тела, а потом так же мучительно медленно и неумолимо возвращаясь обратно. Дин вновь прогибается в его руках до хруста в спине, как бесстыдная танцовщица, встречает на полпути каждое вторжение, и чувствует, как в огне восторга тело наполняет сияющая, поющая благодать. Тени от пляшущих огней извиваются в бешеном танце, скользя по сплетённым силуэтам. Дин отстранённо удивляется тому, что особое изумительное удовольствие находит ещё и в том, чтобы, задыхаясь от наслаждения, одновременно осознанно воспринимать весь процесс словно бы со стороны. Ощущать холод опустевшего постамента и жар горячего ангельского естества внутри себя, видеть, как сливаются, перетекают одно в другое смуглое и белоснежное тела, а над ними серым дрожащим маревом трепещут грозовые крылья, наблюдать за искажённым в почти молитвенной страсти лицом, слышать невыносимо сладкие срывающиеся хрипы... Он почти не ощущает себя, как человека, как отдельное существо, полностью растворившись в благодатном свете, распирающем его изнутри. И ангел, его ангел, так невыносимо прекрасно, так искренне и влюблённо бьётся в нём, дарит своему человеку настоящее удовольствие, заставляя чувствовать вожделение и восторг единения. Благоговейное сверхъестественное таинство перерастает в дикое соитие, и Дин, не помня себя, вновь вскидывается, обхватывая руками шею Кастиэля. Исступлённый крик рвётся из груди вместе с сердцем, с душой, со всей его сущностью, когда жёсткие крылья, вздрогнув, распахиваются и бьют по стенам, окнам, сметают наземь золотые подсвечники, обрушивают нависающий полог, а сам Кастиэль утыкается лицом в смуглую шею и содрогается, подминая священника под себя. И на излёте наслаждения, смятый и практически уничтоженный этой неистовой, исступлённой эйфорией, Дин ещё успевает почувствовать себя его частью, и его собственностью, и его повелителем. А потом наслаждение – разделённое и от этого ещё более жгучее - просто не оставляет места другим ощущениям и сознание Дина растворяется в золотом, ослепительно сияющем свете. И бесконечно прекрасные, чуть удивлённые, наивные, страстные, лукавые глаза манят за собой, не отпуская, не позволяя вернуться. И да простит Господь его душу, но Дин не желает возвращаться... Золотой подсвечник катится по каменному полу, сминая последний робкий огонёк. Серый предрассветный сумрак вползает в опустевшую часовню и слабый ветерок колышет запутавшееся в чёрном церковном платье одинокое светлое перо.