Beyond here lies nothing

— Я всё ещё не понимаю, почему в министерстве так долго тянули, если мы всегда могли получить разрешение на брак? Ханна раскатывает тесто, и мука прилипает к её не особо тонким рукам, виднеется на фартуке и на щеке — Ханна не грациозна, зато всё делает с душой и отдачей. Леви смотрит на неё, бросает взгляд на привезённую из столицы бумагу и закидывает в рот горсть вишни из соседского сада. Вишня сочная и кисловатая во рту, а ложь, которую он собирается сказать, чудится ему совсем пресной. — Бюрократическая ошибка. Уже неважно, — конечно неважно: вот оно, разрешение, подписанное лично королевой и запечатанное королевской печатью, такое же надёжное, как и все его военные награды, убранные далеко в шкаф. Когда Армин объясняет ему всю подоплёку принятого закона, Леви смиряется, что он непроходимый идиот — закон оказывается гениальным, а его мысли, будто он был принят лишь с учётом личной жизни Аккерманов, кажутся абсурдными. Разрешение на брак оказывается способом отслеживать шпионов, тех, на кого нет никаких записей, тех, кто подобно Грише Йегеру пытается спрятаться на виду, за фасадом идеального гражданина. Регистрация подтверждает гражданство, — запись при рождении, — и проверку провести несложно. Это, не больше-не меньше, учёт, перепись населения, безопасность Элдии. Леви хмыкает в кулак, получая такое очевидное пояснение. Его гордыня в очередной раз терпит болезненное поражение. — Ну конечно неважно! Это же не на тебя пять лет косо смотрят! — хмурится Ханна, и тесто глухо шлёпает о стол. — Да, на меня — подольше, — Леви среди домашних известен своими саркастическими комментариями. Не злыми и порой не особо остроумными, но вместе с тем и лишёнными той желчи, которой он кидался в разговоре с армейскими. Это какой-то нежный, бережный сарказм, персонально для Ханны и детей, но отключить его до конца не выходит. Злобная, мстительная натура проглядывает через фасад. — И правда, — легко соглашается Ханна, что-то да знающая о его прошлом. Леви считает нечестным держать её в неведении, молчать о том, с кем она делит кров и жизнь. В первую встречу он признаётся ей, что никакой не герой и не Сильнейший воин, во вторую — коротко рассказывает то, что знает о себе; когда они встречаются раз в пятый, ему, кажется, удаётся убедить Ханну в правдивости его слов. Она совершенно точно ему верит, но почему-то всё равно остаётся рядом. Даже когда он просит не называть никому в округе его фамилию. — Я не знал, что ты так хочешь свадьбу, — Аккерман отщипывает от теста и почти что получает по руке скалкой — реакция по-прежнему спасает его от многих бед. — Все девочки хотят, Леви, — строго отзывается Ханна и высыпает ещё муки. — Я уверена, даже королева думает о чём-то таком. Хотя ей, конечно, куда сложнее! Леви сглатывает. Он всё знает про сложности личной жизни Хистории, но он обещал себе не думать об этом под крышей собственного дома — должно же у него хоть где-то быть убежище от неё. И от самого себя. Он так решил ещё в столице. Впрочем, когда Леви думает об этом теперь, ему кажется, что иллюзия не продержится долго: он слишком долго позволял себе бегать, чтобы и теперь сработало. — Королева у нас умница, но я ей ох как не завидую. Сложно ей, наверное. И вьются всякие рядом. Леви отчётливо хмыкает и старается не комментировать. Ханна на Хисторию молится, восторгается ею, как и большинство элдийцев. Леви даже кажется, если бы он рассказал ей теперь, Ханна бы его простила — так далеко простирается её восторг королевой. Может, и благословение дала бы на очевидную подлость и предательство. Хорошо, что Леви обладает завидной выдержкой — не всякий другой бы смог так спокойно слушать подобное. — Тогда выбери день, — предлагает Леви и кладёт ладонь поверх бумаги. — Любой? — Любой. — Но у тебя ведь теперь обязанности в столице. Я рада, конечно, что они уговорили тебя вернуться на службу, но вдруг во дворце потребуют твоего срочного присутствия? Или из ЦРБ вызовут? Или вдруг королева опять лично придёт, не отказывать же ей! Ханна, кажется, думает, что он действительно может кому-нибудь понадобится, что он ценен и полезен — что хоть одному человеку в новом мире найдётся, о чём спросить у Леви Аккермана. Впрочем, командор Армин спрашивает, майор Кирштайн тоже, а Ханджи всё только обещает, прослышав о его возвращении, что отведёт его наконец-то в тот трактир, что присмотрела ещё четыре года назад. Она очень хочет проверить на нём местный херес — только для этого ей сперва нужно вернуться с материка. Единственной, кто ни о чём его не спрашивает, оказывается Хистория, заставившая его увеличить присутствие в столице — она всё понимает без слов. Она выслушивает его немного изменившиеся условия с таким ровным, нечитаемым лицом, что на секунду Леви даже чудится сердитость в её чертах. Но это не то — это принятие. Хистория как никто понимает, что он должен сделать и почему, потому что как никто знает, что ему предстоит. — Не придёт, — отзывается Леви. Задача королевы теперь в другом — ждать, а не наносить визиты. — А вдруг придёт! Не скажешь ведь: у меня свадьба, ваши дела подождут. — Именно так и скажешь, — Аккерман представляет, как адресует королеве эту фразу, ужасно смешную и ужасно злую вместе с тем. Становится не по себе. — Боже, Леви. Для своей репутации ты удивительно наивен! Как будто королевские дела могут ждать чужой свадьбы. Как будто, королеве есть дело, что кто-то там женат, — Ханна даже не догадывается, на сколько она в действительности права. Хистории правда нет дела: когда Леви забирает у неё подписанное разрешение, она улыбается. Она не пытается присвоить его себе, наверное, в ответ на то, что он уважительно относится к её статусу, почтительно и методично прячется от гувернанток. Хистория говорит: — Если это то, чего ты хочешь, — и имеет в виду, что готова теперь практически на любую жертву ради них. — Но разве это не заставит тебя чувствовать себя виноватым? Чувствовать себя подло? — Как будто ты оставила мне выбор, Райсс, — огрызается Леви лениво. Он умеет жить с виной. В счастье жить гораздо труднее. — Королева удивительно внимательно относится к чужим пожеланиям. Так что просто выбери дату, хорошо? — Ханна бросает на него внимательный взгляд, но, как и прежде, не чтобы испытать на прочность, а чтобы помочь, если есть такая возможность. У неё нет скрытых мотивов и за пристальным вниманием её ничего не кроется, кроме очевидного. Леви всё думает под её взглядами, как это его не тошнит от самого себя, как это он делает этот выбор с такой лёгкостью. Но ответ его прост: это всего лишь ещё один выбор в череде непростых. Больше нет смысла отрицать всё то, что было, и уклоняться от всего того, что будет. Леви Аккерман, на счастье или на беду, жив. — Пап, Майк нашёл камень, похожий на черепаху! — голова Саши показывается в дверях, и девочка явно требует его присутствия. — Пойдём глянем, — Леви поднимается со стула. Ханна убирает королевскую бумагу со стола, перекладывает на полку. Саша берёт его за руку и тащит к секретному месту, где водятся камни в форме черепах. Леви вертит в руках находку причудливой формы, смотрит на своих детей, на широкие улыбки на их сытых лицах, на их аккуратные наряды точно по размеру, и не чувствует, что они вдруг стали ему чужими. Так же как не ощущает он ни вины, ни стыда за то, что его прошлое, которое он так долго утрамбовывал на дно шкафа вместе с боевыми наградами, тоже вновь принадлежит ему, определяет, как и прежде. — Похожа ведь на ту, которая была на пляже в тот раз? Мы в этом году поедем к морю? — с предвкушением спрашивает сын. — Как обычно, — скупо отзывается Леви. Он возит их к морю каждый год, немного даже ради себя сперва, затем — ради их удовольствия. Но море всегда одинаковое, как и их традиции, и Леви не знает, почему дети всё время уточняют, как будто боятся, что он передумает однажды. — Какой смысл так проситься на море, если всё равно не будешь плавать? Опять разревёшься, чтобы тебя в воде не отпускали, вцепишься в маму, — поддевает Саша, которая слишком похожа на Леви в своей любви к неудобной правде. — В этом году я поплыву, вот увидишь! — Ну конечно, плакса! — Дура! — Пап! Он вздыхает: он не любит решать чужие споры. В конце концов, прав всегда сильнейший. Но его дети только спорят и никогда не дерутся. Что, впрочем, не так уж плохо. — Оба утверждения справедливы, — заключает Леви и как будто впервые с их рождения говорит детям какую-то значимую правду. Он их обожает, но есть ли смысл скрывать от них, кто он есть на самом деле? Всю эту холодную жесткость, всю силу, всю ответственность — есть ли смысл скрывать от них, кто они есть? Кем им определенно стать, и кем они непременно станут, как бы он ни старался, как бы ни вывернулся. Леви смотрит на их счастливые лица и думает, что иллюзии никому ещё не помогали; он не станет приучать их к жестокости, но позаботится, чтобы они узнали, как не добр этот мир — чтобы не заблуждались и чтобы всегда могли от него защититься, защитить тех, кто им дорог. В конце концов, у них будет кое-что ещё, чего у него никогда не было, помимо сытого и радостного детства, помимо семьи, крыши над головой и ощущения защищённости — они будут знать, к чему они принадлежат. — В этот раз останемся на море, пока не научишься, — говорит он сыну, и в голосе его больше угрозы, чем обещания. Дети таращатся на него с удивлением и недоверием, но, кажется, понимают. Понимают удивительно быстро. Леви рассматривает камень и, как и всегда до этого, не может предсказать, к чему приведут его собственные решения. И не возьмётся предсказывать за других. Только теперь чуть больше чудится: если Леви Аккерман, победивший в сражении с бурным речным течением, и правда заслужил будущее, то почему бы не поверить, что светлое?