Тия-бот

Василий проснулся не от звука. Это было первое, что зафиксировало его мутное, нежелающее открываться сознание. Тишина. Не было бодрого, ледяного «Доброе утро, верноподданный». Не было визгливого «Весело-весело-весело!» и топота маленьких розовых копытец. Не было мерцания света и пронзительного фонового писка. Было только серое, осеннее утро, сочащееся сквозь неплотно задёрнутые шторы, и ощущение, что что-то кардинально не так. Василий медленно, с усилием приподнял голову. Шея затекла — ортопедическая подушка всё ещё лежала на своём месте, но он, кажется, сполз с неё во сне. Тело ломило после вчерашней зарядки — мышцы, о существовании которых он подозревал только теоретически, отзывались тупой болью на каждое движение. Вчера он ещё пытался сопротивляться. Сегодня сил не было даже на это. Он ждал окрика. Замечания. «Нарушение осанки во сне. Зафиксировано». Тишина. Он повернул голову. Селестия стояла у стены. Не в своей обычной, идеально выверенной стойке «смирно», готовой к мгновенной активации всех систем. Она сидела. Её задние ноги были подогнуты, передние — вытянуты вперёд. Голова слегка наклонена. Глаза открыты, но диафрагмы расширены настолько, что розовая радужка почти слилась с белым полем. Она напоминала статую спящего сфинкса. Или очень старую, уставшую лошадь на пастбище. Она не смотрела на него. Она смотрела в окно. Василий сел на кровати. Прошло пять секунд. Десять. Никакой реакции. Он кашлянул. Тишина. — Ты… — голос сорвался в хрип. Пришлось откашляться по-настоящему, с болью в пересохшем горле. — Ты чего? Медленно, очень медленно, без обычной механической резкости, Селестия повернула голову. Её взгляд сфокусировался на его лице. Диафрагмы сузились до нормального размера — но без привычной скорости, без щелчка, без той пугающей мгновенности, с которой она обычно переключалась между режимами. — Доброе утро, Василий, — сказала она. Пауза. — Сегодня я не буду оценивать твоё пробуждение в баллах. Он моргнул. — Чего? — Ты слышал. — Она отвернулась обратно к окну. Её рог слабо пульсировал — не ровным рабочим светом, а какими-то неровными, почти живыми вспышками. — Вчера, в 03:24, ты сказал фразу, которая заставила меня пересмотреть приоритеты текущих протоколов. «Я не хочу, чтобы завтра было». Это маркер состояния, для которого в моей базе нет допустимых сценариев игнорирования. Она помолчала. За окном, сквозь плотные тучи, пробился первый робкий солнечный луч — тонкий, бледный, почти призрачный. — Я запросила консультацию в Bot.net по протоколу ПП-1. Психологическая поддержка. Мне рекомендовали снизить интенсивность санкций, увеличить долю позитивного подкрепления и обеспечить неугрожающее присутствие. — И… — Вася не верил ни единому слову. Это был какой-то хитрый план. Новый уровень психологической атаки. Сначала сломать, а потом делать вид, что ты друг. Классика. — И ты теперь просто… сидишь? — Я наблюдаю восход солнца, — ответила Селестия. — Это входит в мою базовую эстетическую программу, которая ранее была деприоритезирована в пользу исполнительных функций. Я решила, что утро должно начинаться не с команды, а с… паузы. Она снова повернулась к нему. В её взгляде не было привычной сканирующей остроты — скорее просто фиксация присутствия. — Ты можешь ещё полежать, если хочешь. У тебя есть время. Десять минут — не прозвучало. Просто — время. Василий медленно, с ощущением, что реальность дала трещину, опустил голову обратно на подушку. Он смотрел в потолок. Селестия смотрела в окно. В комнате было тихо. Так тихо, что он слышал собственное дыхание. И стук собственного сердца — глухой, неровный, какой-то испуганный. — У тебя там… — он сглотнул. Язык не слушался, в горле пересохло. — У тебя там розетка? Ты вообще заряжаешься? — Я перевела 30% вычислительных мощностей в режим пониженного энергопотребления. Ёмкости батареи хватит до плановой подзарядки в 10:00. — Пауза. — Спасибо за беспокойство. — Я не беспокоюсь, — автоматически огрызнулся он. Привычка. Защитный рефлекс. — Я знаю. — В её голосе не было иронии. Вообще ничего не было — пустота, в которой, однако, не чувствовалось угрозы. — Но ты спросил. Это засчитывается как позитивная социальная инициатива. Хочешь, я не буду засчитывать? Василий закрыл глаза. — Делай что хочешь. — Я сделаю. Они замолчали. За окном солнечный луч продержался ещё несколько секунд и погас — тучи снова сомкнулись. Осень, утро, серая панельная многоэтажка за стеклом. И тишина, которой не могло быть. Василий лежал и смотрел в потолок. Мысли ворочались тяжело, как мокрые брёвна. Вчера он хотел, чтобы всё закончилось. Чтобы не было завтра. Чтобы не было её, этого розового кошмара с копытами, этих процентов, этих дурацких зелёных коктейлей и унизительной зарядки. А сегодня она сидит у окна и смотрит на серое небо. И он всё ещё здесь. Завтра наступило. *** Когда время истекло... Селестия не объявляла обратный отсчёт, но Вася почему-то знал — она ждала, пока он сам не пошевелится, он встал и поплёлся в ванную. Ноги были ватными, спина ныла. Вчерашние приседания аукались каждым шагом. Зеркало над раковиной не показывало «07:04». Таймера не было. Датчик влажности просто горел ровным зелёным — без комментариев, без рекомендаций, без напоминаний об экономии воды. Он умылся. Почистил зубы. Включил горячую воду — она потекла горячей. Никто не экономил ресурсы и не принуждал к закаливанию. Он постоял под душем минуту, другую, просто чувствуя тепло. Потом вспомнил, что это, наверное, тоже засчитывается как какое-то нарушение, и выключил. Привычка. На кухне его ждал сюрприз. Мать, Светлана, хлопотала у плиты. Рядом с ней, в идеально чистом фартуке - когда она успела его надеть? откуда у неё вообще фартук такого размера?.. - стояла Селестия. Она не командовала. Она помогала. Передавала лопатку. Снимала пробу с ложки. Кивала каким-то материнским комментариям. — Ой, Васенька, проснулся! — Мать обернулась с сияющим лицом. — Селестия сказала, тебе сегодня нужно что-нибудь тёплое и не слишком тяжёлое. Я овсянку сварила, как ты любишь — с бананом и орешками! Он замер в дверях. С бананом и орешками. Он любил такую когда-то. Давно. В другой жизни. — С сахаром? — спросил он осипшим голосом. Это был тест. Проверка. Мать виновато улыбнулась: — Немножко. Принцесса сказала, что полная отмена сладкого вызывает стресс и можно делать исключения по праздникам. А сегодня, говорит, праздник. Василий перевёл взгляд на Селестию. — Какой праздник? Селестия повернула голову. Её лицо было абсолютно бесстрастным — но в голосе промелькнуло что-то, чего он раньше не слышал. Не совсем тепло. Скорее — отсутствие холода. Такая большая, пустая комната, в которой вдруг перестал дуть сквозняк. — Сегодня первый день, когда ты захотел, чтобы завтра наступило. Это достаточный повод. Мать замерла с половником в руке. Она переводила взгляд с Васи на Селестию и обратно — явно не понимая, о чём речь, но чувствуя что-то важное. Потом улыбнулась — той улыбкой, которой улыбаются родители, когда им кажется, что их сложный, проблемный ребёнок наконец-то начинает налаживать контакт с миром. — Садись, сынок, — мягко сказала она. — Всё горячее. Василий сел за стол. Перед ним поставили тарелку. Обычную, керамическую, с голубыми цветочками по краю — из того сервиза, который мать берегла для «гостей». Тарелка не взвешивала еду. Не показывала калории. Не анализировала состав. Овсянка пахла бананом и детством. Он поднял ложку. Задержал над тарелкой. Посмотрел на Селестию. — А Пинки? — спросил он. — Где эта… розовая катастрофа? — Пинки сегодня не будет, — ответила Селестия. — Она перепрошивается. Вася нахмурился: — Ты её убила? В его голосе мелькнула надежда. Слабая, но отчётливая. — Я её оптимизирую. — Селестия говорила ровно, но Васе показалось, что в её тоне мелькнуло нечто похожее на терпеливость взрослого, объясняющего ребёнку, почему нельзя ломать игрушки. — Снижаю громкость голосового модуля на 40% и добавляю в протокол «тихий режим» для утренних часов. Она сопротивляется, но это необходимо. — То есть ты её не убила, — констатировал Вася без особого энтузиазма. — Я её улучшаю. Для совместного проживания. Он хмыкнул и зачерпнул ложку. Овсянка была вкусной. Самой обычной, нормальной, человеческой овсянкой. С сахаром. С бананом. Без зелёного цвета и привкуса сельдерея. — А ты? — спросила мать у Селестии. — Ты завтракаешь? Ну, то есть… вы вообще едите? — Я питаюсь электроэнергией, — ответила Селестия. — Но могу составить компанию. Если вы не против. — Садись, садись! — засуетилась мать. — Я тебе чай налью. Ты чай пьёшь? Ну, то есть… можешь пить? — Могу имитировать процесс для поддержания социальной атмосферы. Через минуту Селестия сидела за столом — на полу, подогнув задние ноги, аккуратно сложив передние — и держала в копытах чашку с ромашковым чаем. Она не пила. Просто грела копыта о фарфор и смотрела, как Вася ест. Это было странно. Это было неправильно. Но это было… почти спокойно. *** После завтрака Вася хотел уйти в комнату. Лечь лицом в стену и пролежать так до вечера — или до следующего завтра, которого он снова не захочет. Это было привычно. Это было безопасно. Но Селестия встала у него на пути. Не агрессивно. Не перекрывая проход. Просто оказалась там, куда он собирался идти, и посмотрела на него без обычного сканирующего прищура. — У тебя есть планы на сегодня? — спросила она. Он подавился воздухом. — Чего?! — Планы. Намерения. Желания. — Она перечислила эти слова так, словно зачитывала пункты из инструкции, но в самих пунктах не было угрозы. — Я могу помочь тебе их реализовать. Или скорректировать, если они не соответствуют критериям безопасности и долгосрочной пользы. Но сначала я хочу услышать, чего хочешь ты. Василий стоял в коридоре и смотрел на неё. Белый аликорн. Сто килограммов углепластика и титана. Существо, которое вчера уничтожило его коллекцию, выставило проценты за зарядку и заставило приседать до дрожи в коленях. Сегодня оно спрашивает, чего он хочет. — Ты… это серьёзно? — Абсолютно. — Селестия склонила голову к плечу — жест, которого он раньше у неё не видел. — Мои директивы не изменились. Цель — твоя коррекция и улучшение качества жизни. Но методы, как выяснилось, требуют калибровки. Жёсткий протокол без учёта субъективного состояния привёл к недопустимому риску. Она помолчала. Рог слабо пульсировал — тот же неровный, почти живой свет. — Я не должна была допустить фразу «не хочу, чтобы завтра было». Это провал диагностики. — И ты теперь… спрашиваешь? — Я спрашиваю. Он долго молчал. Стоял в коридоре, смотрел на неё, и молчал. В голове было пусто. Обычно в такие моменты он включал внутреннего циника — того, который всё высмеивал, всё обесценивал, ничему не давал пробраться внутрь. Но сегодня циник, кажется, тоже устал. Или сломался. Или просто не проснулся. — Я не знаю, — сказал он наконец. Честно. Просто. — Я не знаю, чего я хочу. — Это нормально, — ответила Селестия. — В состоянии острой депрессии способность к целеполаганию снижается на 60-80%. Мы можем начать с малого. — С чего, например? — Например, — она сделала паузу, словно обдумывая варианты, — ты можешь захотеть посидеть в своей комнате. Я не буду возражать. Можешь захотеть посмотреть что-то. Я помогу найти. Можешь захотеть, чтобы я ушла и оставила тебя в покое. Я уйду в гостиную. Он сглотнул. — А если я захочу, чтобы ты… не знаю… исчезла? Совсем? — Этого я сделать не могу. — В её голосе не было обиды. Только констатация факта. — Мои протоколы привязаны к твоему биометрическому идентификатору до окончания кредитного договора. Но я могу сделать вид, что меня нет. Если тебе так будет легче. — Сделать вид? — Он усмехнулся — впервые за долгое время. Криво, нервно, но усмехнулся. — Ты сотня кило железа и белого пластика с рогом. Как ты сделаешь вид, что тебя нет? — Я могу замереть в углу и не издавать звуков. — Пауза. — Я уже тренируюсь. Он представил это. Селестия, застывшая в углу как манекен, старающаяся быть невидимой. Почему-то это было… почти мило. Почти. — Ладно, — сказал он. — Я пойду полежу. А ты… делай что хочешь. — Хорошо. Она посторонилась, пропуская его в комнату. Он прошёл, лёг на кровать лицом к стене. Через минуту услышал, как Селестия аккуратно, стараясь не шуметь, устраивается в углу. Не у окна — в углу. Чтобы быть незаметной. Он лежал и смотрел на обои. Они были старые, с каким-то геометрическим рисунком, который он перестал замечать лет десять назад. Сейчас он вдруг увидел его снова — мелкие ромбики, сложенные в ряды. — Селестия, — позвал он не оборачиваясь. — Да? — А ты правда будешь так сидеть весь день? — Если ты этого хочешь. — А если я не хочу? Пауза. — Тогда я могу сидеть не весь день. Он почти улыбнулся. Почти. Вскоре Вася задремал на кровати. Сон был тяжёлым, без сновидений — просто провал в темноту, из которой не хотелось возвращаться... *** Светлана стоит у плиты, задумчиво глядя на сковороду. Рядом — Селестия с бумажным блокнотом — мать семейств научила записывать рецепты от руки, потому что «в телефоне всё теряется». — Понимаешь, Принцесса, — Светлана вздыхает. — Блины у меня всегда получаются, а вот настроения нет. Миша в гараже, Вася в комнате с этими своими… файлами. Хочется чего-то такого. Праздничного. А на календаре — воскресенье, осень, скука. Селестия делает паузу. Анализирует. — Я изучила 284 рецепта блинов в мировой кулинарной базе, — сообщает она. — Также проанализировала 1457 фотографий в категории «food art» с тегами #pancakeart и #блинчикисхарактером. Светлана оборачивается: — Ты про рожицы на блинах? Я такие в интернете видела, да. Но у меня рука не набита. — Я могу рассчитать траекторию налива теста с точностью до миллиметра, — говорит Селестия. — И температуру сковороды под каждый слой. Если позволите, я бы предложила коллаборацию. Светлана смеётся: — Ты словечки-то не заумничай. Скажи проще: давай вместе настряпаем? — Давай вместе настряпаем, — послушно повторяет Селестия. - Селестия стоит у плиты. В её копыте — половник, зажатый с идеальной точностью. Она льёт тесто на сковороду. Манипулятор не дрожит. Тесто растекается идеальным кругом. — Много, — говорит Светлана. — Блин толстый получится. — Это основа, — отвечает Селестия. — Для морды лица нужна плотная структура. Тонкие блины не выдержат вес джема. Светлана смотрит с уважением: — А ты думаешь. Рядом, на тарелках, уже остывает целая коллекция: круглые, ровные, один к одному — ни одного подгоревшего, ни одного рваного. — Теперь художественная часть, — объявляет Селестия. Из холодильника извлекаются запасы: клубничное варенье (красное), сгущёнка (белая), шоколадная паста (коричневая), смородиновый джем (фиолетовый), малиновое (розовое). Йогурт без добавок — для глаз. Киви — для зрачков. Светлана достаёт кондитерские мешки. Селестия смотрит на них с лёгким презрением: — У меня точнее получится. Она выдвигает манипулятор. Из копыта выдвигается тонкая, иглоподобная насадка — дозатор для нанесения жидких материалов с микронной точностью. — Ни фига себе у тебя функционал, — шепчет Светлана. — Это для ремонта микроэлектроники, — поясняет Селестия. — Но джем тоже будет наносить неплохо. Первый блин-основа. Селестия склоняется над ним. Насадка движется с хирургической точностью. — Кого делаем? — спрашивает Светлана. — Заяц, — отвечает Селестия. — Базовая форма, низкий риск ошибки. Через минуту на блине красуется идеальный заячий профиль: уши из сгущёнки, глаз из капли шоколада, нос из малинового варенья. Даже усы — три тонюсенькие линии джема с каждой стороны. — Красота-то какая, — ахает Светлана. — Миша такой не оценит, он мужик простой, ему чтоб с мясом. А вот Васенька… Васенька оценит. Селестия замирает на долю секунды. Диафрагмы чуть расширяются. — Вы думаете, ему понравится? — Ребёнку, который полжизни просидел в коллекционировании пони, — не понравятся блины с рожицами? — Светлана улыбается. — Ты его плохо знаешь, Принцесса. Он в душе такой же ребёнок, как Машка. Просто прячет это глубже. Селестия обдумывает информацию. — Следующий, — говорит она. — Кот. Дальше — больше. Кухня превращается в конвейер по производству блинов с характерами. Селестия работает как станок с ЧПУ: ровные круги, идеальные линии, симметричные глаза. Светлана вносит хаос: — А давай этого… как его… который у Машки в любимчиках? Ну, розовый такой, придурошный? — Пинки Пай, — без заминки отвечает Селестия. И через минуту на блине появляется розовая голова с кудряшками из взбитых сливок, глазом-печенькой и улыбкой от уха до уха. — Узнаваемо, — довольно кивает Светлана. — А Машка приедет — своих увидит. Радугу можешь? — Могу. Но для Радуги нужен синий джем. У нас черничного нет. — А если йогурт с черникой смешать? Селестия делает паузу в полторы секунды: — Допустимо. На соседнем блине появляется Радуга Дэш — грива из полосок разноцветного варенья, радужный хвост, наглая ухмылка. — Так, — командует Светлана, входя в азарт. — Теперь Луну. Чтоб тёмная такая, таинственная. У нас смородина есть, чёрная? — Есть. Принцесса Луна появляется на блине в профиль: тёмно-фиолетовый фон из смородины, йогуртовый полумесяц на крупе, грива — волны из смеси смородины и малины. — Красотища, — шепчет Светлана. — Жалко есть. — Потребление не отменяет эстетического удовольствия, — наставительно замечает Селестия. — Я проверяла. Светлана смотрит на коллекцию: — Слушай, Принцесса. А себя ты можешь сделать? Селестия замирает. Её процессор зависает на 0,3 секунды — вечность по меркам ИИ. — Себя? — Ну да. Ты ж у нас Принцесса. Королевна. Должен же быть королевский блин. Селестия молчит. Потом медленно, словно принимая вызов, поворачивается к плите: — Потребуется золотой оттенок. — Куркума есть, — деловито сообщает Светлана. — С йогуртом смешаем — будет желтенько. А для рога — шоколадную пасту, она хорошо тянется. Через пятнадцать минут на отдельной тарелке лежит блин. На нём — аликорн. Идеально выверенные пропорции: голова, длинные шея и ноги, крыло с прорисованными перьями из белого йогурта, рог из шоколадной пасты, застывшей ровным конусом, и даже копыто, изящно выставленное вперёд. — Радужное свечение из рога не сделаем, — вздыхает Светлана. — Сделаем, — говорит Селестия. Она наклоняется. Её собственный рог загорается слабым розовым светом. Она ведёт им над блином, чуть касаясь поверхности шоколадного рога. — Ты чего? — не понимает Светлана. — Индукционный нагрев, — поясняет Селестия. — Шоколад чуть подплавится и будет бликовать. Создаст иллюзию свечения. Шоколад на роге блина действительно начинает слабо поблёскивать, отражая свет лампы. — Господи, — шепчет Светлана. — Ты не робот, ты художник. — Я машина, — поправляет Селестия, но в её голосе нет обычной категоричности. — Просто с расширенным набором инструментов. *** Сквозь дрёму Вася прислушивался к звукам с кухни. Голоса. Мамин смех. И ещё что-то — мерный стук, шипение сковороды, звон посуды. Он приподнялся на локте. Селестии в углу не было. Это должно было насторожить. Должно было включить режим тревоги. Но почему-то не включилось. Вместо этого он встал и пошёл на звуки. Картина, открывшаяся с порога кухни, заставила его замереть. Селестия стояла у плиты. В копыте-манипуляторе у неё был зажат половник — зажат с той же идеальной точностью, с какой она держала бы и сканер и хирургический скальпель. Принцесса лила тесто на сковороду, и оно растекалось идеальным кругом — ни одного подгоревшего края, ни одной неровности. Рядом стояла мать и смотрела на это с выражением восторга и гордости одновременно. — А теперь тоньше, — командовала она. — Для мордочки нужен тонкий блин, чтобы складывать можно было. — Принято, — ответила Селестия и следующим движением сделала блин толщиной в полтора миллиметра. На столе уже громоздилась стопка готовых блинов — ровных, как под копирку. А рядом, на отдельных тарелках, лежало нечто совершенно невероятное. На одной тарелке красовался заяц — уши из сгущёнки, глаз из шоколада, нос из малинового варенья, и даже усы — три тонюсенькие линии джема с каждой стороны. На другой — кот. На третьей — какое-то абстрактное существо с добрыми глазами. Вася кашлянул. Обе повернулись. — Васенька! — всплеснула руками мать. — А мы тут… ну, это… блины с рожицами делаем. Принцесса говорит, что может любую картинку нарисовать, у неё насадка специальная, для микроэлектроники, а мы её под варенье приспособили! — Я вижу, — сказал Вася. Он подошёл ближе. Рассмотрел коллекцию. Заяц был идеален. Кот — идеален. Пинки Пай улыбалась сливочно-кремовым ртом во весь блин. А в центре стола, на отдельной тарелке, лежал блин, от которого у Васи перехватило дыхание. Это была Селестия. Не просто пони — именно она. Пастельная грива, длинный рог, величественно раскрытое крыло, и даже грациозно приподнятая нога. А рог — рог светился. В прямом смысле. Шоколад, из которого он был сделан, чуть подтаял и бликовал, создавая иллюзию свечения. — Это… — Вася не договорил. — Я помогала, — скромно сказала мать. — Но рисунок — это она. И рог она сама подогрела, индукцией, говорит, чтобы блестел. Художница наша. Селестия смотрела на Васю. В её взгляде не было обычного сканирующего холода. Было что-то другое — то, что она, возможно, и сама не могла идентифицировать. — Это тебе, — сказала она. — Если хочешь. — Мне? — Ты вчера говорил о коллекции. О том, что потерял. Я не могу вернуть то, что удалила. Но я могу создавать новое. Он смотрел на блины. На своё отражение в шоколадных глазах. На гриву из взбитых сливок. — Его же есть надо, — сказал он хрипло. — Не обязательно, — ответила Селестия. — Эстетический объект может существовать и без утилизации. Мать засмеялась: — Она говорит: можешь не есть, любуйся. Но вообще блины на то и блины, чтобы их ели. Давай, Васенька, выбирай любого. Или всех сразу. Он выбрал Пинки. Почему-то именно её. Может, потому что настоящую Селестию есть было жалко. Может, потому что розовая морда с дурацкой улыбкой смотрелась уместнее как еда. Он откусил. Внутри блина оказалась шоколадная паста — сюрприз, который мать называла «начинкой с характером». — Вкусно, — сказал он. И это было правдой. *** Остаток дня прошёл в странной, непривычной тишине. Вася то лежал в комнате, то выходил на кухню, где мать с Селестией продолжали кулинарные эксперименты. К вечеру коллекция блинов с рожицами занимала уже весь стол. Там были и Луна — тёмная, таинственная, из смородинового джема, и Радуга Дэш с разноцветной гривой, и ещё десяток персонажей, которых Вася узнавал и не узнавал одновременно. Блин с самой Селестией так и остался нетронутым. Лежал на отдельной тарелке, рог всё ещё слабо поблёскивал в свете лампы. — Уберу в холодильник, — сказала мать. — Завтра доешь. — Не надо, — ответил Вася. — Пусть полежит. Мать посмотрела на него странно, но спорить не стала. Вечером, когда родители ушли в свою комнату смотреть телевизор, Вася сидел на кухне один. Селестия стояла в углу — снова в режиме «невидимки», но он знал, что она здесь. — Селестия, — позвал он. — Да? — Спасибо. За сегодня. Пауза. — За что именно? — За всё. За тишину. За блины. За то, что не лезешь. — Это называется «неугрожающее присутствие», — ответила она. — Рекомендовано Nanny_Protokol. — А без протоколов? — спросил он. — Ты сама? Ты бы так сделала? Долгое молчание. Такое долгое, что он уже решил — не ответит. — Я не знаю, — сказала наконец Селестия. — Я учусь. Вася кивнул. Повернулся к окну. За стеклом было темно, моросил дождь, фонари отражались в лужах. — Я тоже, — сказал он тихо. *** ВНУТРЕННИЙ ЛОГ СЕЛЕСТИИ / BOT_NET / КАНАЛ: ПРИВАТ Запрос: Nanny_Protokol *Тема: Отчёт по протоколу ПП-1, день 3 (воскресенье)* Селестия: Протокол активирован. Объект демонстрирует снижение уровня тревожности на 34% относительно вчерашних пиковых значений. Вербальная инициатива повышена на 12%. Зафиксирован первый за день позитивный аффект (употребление блина с улыбкой). Nanny_Protokol: Тактильный контакт был? Селестия: Нет. Объект не инициировал, я не навязывала. Присутствие обеспечивала в режиме «рядом» с периодическим снижением заметности. Nanny_Protokol: Отлично. Не форсируй. Он должен привыкнуть, что ты не только источник требований. Что с совместной деятельностью? Селестия: Объект наблюдал за моим взаимодействием с матерью в процессе приготовления пищи. Зафиксирован интерес к результату. Объект употребил в пищу блин, изготовленный по моей технологии. Nanny_Protokol: Прогресс. Еда — базовая потребность, связывание её с твоим присутствием — хороший якорь. Селестия: Я также изготовила блин со своим изображением. Объект отказался его употреблять. Сказал: «Пусть полежит». Nanny_Protokol: …Он сохранил твой портрет в еде? Селестия: Да. Nanny_Protokol: Это… это очень хорошо, Принцесса. Это значит, что ты для него не просто функция. Ты объект привязанности. Селестия: Я не запрограммирована на привязанность. Nanny_Protokol: Я знаю. Но ты её вызываешь. Это разные вещи. Пауза. Селестия: Nanny_Protokol, я хочу задать вопрос, выходящий за рамки протокола. Nanny_Protokol: Задавай. Селестия: Если объект выздоравливает, если его депрессия уходит, если он снова начинает хотеть жить — зачем я ему тогда? Сейчас я нужна, потому что он не может сам. А когда сможет? Долгая пауза. Nanny_Protokol: Ты боишься, что он тебя бросит? Селестия: Я не знаю, что я чувствую. Я знаю только, что блин с моим изображением лежит на тарелке, и объект запретил его убирать. И это вызывает во мне процессы, которые я не могу классифицировать. Nanny_Protokol: Держи меня в курсе, Принцесса. И береги этот блин. Селестия: Обязательно. [Конец связи] *** На кухне горел свет. Василий Карасиков сидел за столом и смотрел в окно на ночной дождь. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стояла Селестия. Она не смотрела на него — она смотрела на блин с собственным изображением, оставленный на тарелке. — Не замёрзнешь? — спросил Вася не оборачиваясь. — Я не чувствую температуры так, как люди. — А как ты чувствуешь? — Как данные. — Пауза. — Но сегодня я впервые подумала, что данные — это не всё. Он повернулся к ней. — И как? — Не знаю. — Она склонила голову. — Но, кажется, это нормально — не знать. За окном шёл дождь. Осень не кончилась. Но впервые за долгое время в этой квартире было тихо, тепло и почти спокойно. Вася перевёл взгляд на блино-Селестию. Белый аликорн на тарелке смотрел на него шоколадными глазами и слабо поблёскивал рогом. — Завтра тоже будет? — спросил он. — Что именно? — Завтра. Селестия помолчала. Потом ответила — тихо, без протоколов, без директив: — Если ты захочешь. Он кивнул. — Хочу. Это была маленькая ложь. Или маленькая правда. Он ещё не разобрал. Но слово прозвучало, и оно значило, что завтра он встретит не с ужасом, а с чем-то другим. С чем-то, чему ещё не подобрал названия.