фульгурит

I can't recall last time I opened my eyes To see the world as beautiful And I built a cage to hide in I'm hiding, I'm trying to battle the night © Aurora

Знойная осень. В прищуренных глазах пляшут рыжие блики, — пойманный в янтарь солнечный свет, — и теплая насмешка; широкая ладонь опускается на голову, мягко приглаживает спутанные волосы. Он хочет поймать эту ладонь, хочет вцепиться намертво чтоб ни на шаг, но тело не двигается. Тело, как будто чужое, против воли смешливо фыркает, протягивает перчатки и смотрит на растянутый в яркой улыбке рот. В воздухе остро пахнет смесью машинного масла и озона. Нет. Тело улыбается в ответ дрожащими губами. Пожалуйста, не надо. — Пожелаешь папе удачи, а, чемпион? Он хочет закричать, выдрать из грудины отчаянно рвущееся не уходи, останься, не будь таким беспечным. Вместо этого из глотки вырывается совсем другое, болезненно дерущее гортань: — Удачи, пап. И: — Сделай их, пап. Нет, скажи ему остановиться! Почему, почему ты не остановил его? Человек в красной гоночной форме смеется, склонив вихрастую голову к плечу. Неторопливо встает с корточек, показывает оттопыренный большой палец и исчезает в салоне такого же красного доджа под сигнал о начале заезда. На бочине под светом полуденного солнца жидким золотом переливается молния, пронзающая крупные «девяносто пять». Его раздирает от желания вскинуть руку, преградить дорогу. Привлечь внимание. Да хоть бы под колеса кинуться, но не позволить тронуться с места, только не снова. Ну же, послушай. Не жми на газ. Не езжай туда. Не езжай, слышишь? Не оставляй меня! Но тело, это чертово непослушное тело, уводит за ограждение к трибунам. На табло ноль сменяет единица и это похоже на спущенный курок. Русская рулетка с той лишь разницей, что он точно знает, в каком гнезде пуля и когда прогремит выстрел. Кто не придет домой сегодня. Завтра. Через неделю. Мертвецы не умеют ходить. Щелк. Табло отсчитывает тридцатый круг. Щелк. Выстрел в холостую. У него сердце дробит грудную клетку пока трибуны разрывает одобрительными криками: девяносто пятый врывается в первую тройку. Девяносто пятый уже второй. Девяносто пятый занимает лидирующую позицию и уходит в отрыв. Красное авто как точка прицела среди сбившейся бесформенной массы других машин. Табло издает еще один щелчок, еще один холостой в воздух, но он не смотрит. Загнанно дышит, стискивает сведенными в судороге пальцами футболку там, где от ребер только осколки и, Господи помоги, пытается не сдохнуть прямо сейчас. Он не хочет снова чувствовать это — болезненное, распирающее грудную клетку изнутри как будто накормили порохом и подожгли фитиль. Не хочет задыхаться от полного непонимания: что он делает не так? Как это прекратить? На пятидесятом круге табло гаснет. Его колотит и это почти похоже на приступ. Нет. Все звуки обращаются мертвой тишиной после оглушительного хлопка резины (бам — пуля покинула дымящее дуло); безликая толпа замирает. Он все еще не хочет, но все равно видит это: то, как высекает искры оголенный диск доджа, как вибрирует воздух во время первого кульбита, как сминаются бока во время второго и трется о трассу крыша после третьего. Как вспыхивает пламя в выцветшем, онемевшем мире. Это никак не прекратить. Нос тут же забивает вонью паленого пластика. Кажется, кто-то кричит. Так тихо и задушено, что Лайтнинг не сразу понимает — крик издает его дерущая глотка, выталкивает из самого нутра. Тело, — куски плоти, скрепленные ржавыми шарнирами, — бросает к смятому доджу. Он должен быть там, должен помочь, вытащить… а там ведь вытаскивать даже нечего. И гроб будет закрытым, а похороны — беззвучными. Чьи-то руки крепко держат за плечи пока он вырывается, безумный от охватившей все существо боли. И глотку все дерет-дерет-дерет. И просыпается Лайтнинг с жадным вдохом и дикими, пустыми глазами; на смятых в пальцах влажных простынях. Не сразу понимает, что вместо неба над ним белый потолок, располосованный дребезжащим светом уличных фонарей сквозь жалюзи и жар — он не на коже. Он внутри, лижет дрожащие в напряжении мышцы. В такие моменты Лайтнинг чувствует себя сраным кессонником*, вынырнувшим из самой глубокой дыры Марианской впадины: реальность поддернута рябью, по венам бежит вспенившаяся кровь напополам с холодным ужасом и воздух с трудом проникает в горящие легкие. Он никогда не привыкнет. На электронных часах (так похожих на то самое табло, что у Лайтнинга невольно горячим поднимается по пищеводу тугой ком) красным горят три ночи. Это происходит не в первый, даже не во второй раз — катушка киноленты делает сотый из бесконечных оборотов. Крепкое, крепкое 3D и он близок к тому, чтобы блевануть забитыми несуществующей гарью легкими. Круг за кругом и следующий бьет больнее предыдущего, вгрызается глубже в плоть. Он хочет верить, что когда-нибудь его все-таки пожрет целиком, заглотнет с потрохами. Потому что переживать раз за разом это осознание, — давиться осколками янтаря, — у него не осталось сил. Ему много не нужно, всего лишь проснуться однажды и ощутить ничего. Как будто нет никакого прошлого и ему не о чем жалеть. Как будто не пытался возвести стены и сбежать от самого себя. Как будто у него все еще есть шанс на нормальную жизнь (на самом деле нет, все просрано Хьюстон, ни одного чертова шаттла). Лайтнинг по привычке тянется к прикроватной тумбе, но подрагивающие в напряжении пальцы натыкаются на пустоту. Снова растерянно смотрит на циферблат, скользит взглядом по отражению цифр в высоком стакане с тонким слоем пыли на донышке. Точно. Раньше он всегда держал его полным, но потом Док отобрал у него баночку со снотворным (ту, к которой по привычке тянется с надеждой забыться до утра), — молча повертел в руках и так же молча сунул в карман бушлата*, — и стало как-то незачем. Лайтнинг не пытался ни просить, ни спорить. Доку ведь не докажешь. То ли настолько упертый, толи просто не хочет понимать. Док в целом не склонен подолгу слушать, только меняет постоянно, перекраивает по-своему. Говорит, что прожил жизнь и ему, прожившему эту жизнь виднее что такая дрянь способна сделать с телом. Лайтнинг тогда подавился едким «ну да, ведь чинить машины и людей — одно и тоже, вот только себя ты починить так и не смог», проглотил и послушно кивнул. Он все еще слишком благодарен ему чтобы вести себя как малолетний придурок. К половине четвертого утра Лайтнинг окончательно приходит в себя: смывает в холодном душе остатки липкого страха, сгребает простыни в корзину для белья и достает из стенного шкафа свежую одежду. Застывает в дверном проеме кухни-гостиной, прижавшись плечом к косяку. Несмотря на открытое настежь окно здесь витает едва уловимый запах вишневых сигарет Дока. На спинке двухместного дивана забытая когда-то рубашка. Около раковины кружка с недопитым кофе и забитая окурками пепельница на журнальном столике. Если подумать, в этом доме с самого момента его въезда больше Дока чем Лайтнинга. И, наверное, это хорошо. Раствориться в ком-то настолько, чтобы не чувствовать себя и всего того дерьма, что сидит внутри. В Радиатор-Спрингс его привели случайность и желание исчезнуть. Оказаться стертым, как ненужное воспоминание — тогда для него эта мысль выглядела как спасение. Возможность если не начать все сначала, то хотя бы не заставлять других страдать из-за собственного малодушия. Из них двоих мать оказалась сильнее и вышла из ступора первой. Заново училась жить и делать вид, что ничего не произошло. У нее получилось. У Лайтнинга — нет. Рана гноит, но он не хочет забывать и притворяться. Если позволит себе отпустить, то что тогда останется кроме надгробной плиты и вырезок из старых газет? Это слишком похоже на предательство. Наверное, потому с Доком он и не спорит. Позволяет менять, позволяет решать за двоих. Док не пытается заставить забыть, не пытается вывернуть наизнанку и сыграть в психолога. Док подставил плечо, смирился и принял его без лишних слов. Как принял и Радиатор-Спрингс. Застрявший в начале нулевых город-почти-но-нет-призрак на забытой всеми трассе. Идеальное место для заблудших душ. Идеальное место, чтобы потеряться. То есть. Здесь сумели не узнать Дока, — того самого многолетнего чемпиона Наскар Хадсона Хорнета. Лайтнинг, правда, и сам не сразу догадался, Док узнал его первым. Не по куртке или машине даже, только взглянул на лицо. Назвал породистым. Тогда он принял это за оскорбление. Лайтнинг сдавленно смеется, заваривает растворимый кофе. Обхватывает кружку ладонями, вдыхает запах (в носу все еще зудит смесь машинного масла и напряжения перед бурей). Эта привычка у него тоже от Дока. Вот только пить эту дрянь он так и не научился, не без тонны сахара и молока. Да и не стремится — в глотке и без того горечь по умолчанию от каждого вдоха. Каждого прожитого дня. Чувство вины убивает вкусовые рецепторы к хренам. Улица встречает его усыпанным звездами темно-синим небом и плевком прохладного ветра в лицо. Он вышел как есть, — босоногий, в домашних растянутых штанах и небрежно накинутой красной курткой поверх мятой футболки, — и теперь чувствует приятную дрожь по телу. Довольно жмуриться, ступая по скошенному газону. И не может не улыбнуться, когда переводит взгляд на покрытую брезентом машину. Не может не провести ладонью по капоту, не прошептать «когда-нибудь». Пустое обещание, на самом деле (и даже не ясно, кому именно оно предназначено). Но от этого как будто становится легче. Он с закрытыми глазами может определить каждую ее, машины, деталь — сам выкупал у старьевщиков и возвращал на место. Заменял то, что нельзя починить и чинил то, что можно было оставить. Сутками торчал в гараже потеряв всякий интерес ко внешнему миру и едва не вылетел из старшей школы (и гордиться тут нечем). Мать во время последней ссоры назвала ее «проклятая рухлядь». Лайтнинг называет ее «нова»*. Она помогла ему собрать себя по частям, как потом он собирал ее. И помогает теперь — наличие цели отвлекает. Вдали шумит, эхо рокочет пустыми улицами. Лайтнинг хмурится, заторможено осматривается, но вовремя среагировать все-равно не успевает: чашка с нетронутым кофе летит на землю, когда мимо проносится опутанное сеткой ограды авто и машина шерифа. Ослепленный мигалками и оглушенный ревом двигателей Лайтнинг едва успевает отскочить подальше от дороги, путается в еще нетвердых после сна ногах и только уперевшаяся в бампер поясница не дает окончательно упасть. В ушах сердце отыгрывает набат, вмиг пересохшая глотка выталкивает больше удивленное чем злое «какого черта». Лайтнинг даже испугаться не успел. Он в Радиатор-Спрингс уже больше года и может с уверенностью сказать, что погоня полиции за ночным нарушителем — не то, что происходит здесь каждый день. Иисусе, да за весь год шериф включал мигалки только один раз и это было в день появления самого Лайтнинга. Из короткого ступора его выводит грохот и визг тормозов. Блять, думает Лайтнинг сжимая зубы. Отрывает неповоротливое тело от машины и насколько может быстро двигается на свет мигалок. Его немного отпускает, когда он видит невредимого шерифа и почти — ночного гонщика, которого шериф пытается вытащить из салона. Никакого огня, но от вони паленой резины, — тормозной путь четко отслеживается на дороге, — в горле встает ком. Ночи как эта никогда не заканчиваются хорошо. Шериф замечает его. Заостряет внимание на босых, облитых кофе ступнях. — Иди домой, Лайтнинг. — Закинув руку ночного гонщика на плечо, говорит он с нажимом. — Здесь не на что смотреть. Утром сам все узнаешь на собрании. Но Лайтнинг смотрит. Видит кровь из разбитого носа, свежий кровоподтек на острой скуле и болезненно искривленные губы; искореженный капот черной красавицы и тонкую дорожку масла из-под днища. Лайтнинг улыбается уголками рта и, наконец, переводит взгляд на хмурое лицо шерифа. Тогда доставать уже было нечего. — Тебе нужна моя помощь, если хочешь дотащить его до того, как тут соберутся остальные. Вы, ребята, даже не пытались быть тихими. Шериф все еще смотрит неодобрительно, но смиряется и молча кивает в сторону участка.

***

— Джексон Шторм. Лайтнинг кивает, смывая с рук чужую кровь. Переступает с ноги на ногу, чувствуя себя откровенно неудобно в насильно одолженной шерифом обуви на пару размеров больше и избегая сталкиваться взглядом с отражением в покрытом засохшими брызгами зеркале (он лучше других знает, как выглядит прямо сейчас и как-нибудь проживет без лишнего упоминания). Его немного потряхивает, сказывается спадающее напряжение и нехватка сна. Но в целом — ему лучше. Успокоился, пока обрабатывал раны и накладывал швы на рассеченную губу ночного гонщика. Джексона, как теперь выяснилось. Остался только викодин* и по пробуждению, если удача на его стороне, парень не сразу осознает, что попал в аварию. И что из салона его вытаскивали совершенно не заботясь об осторожности. Шериф продолжает вертеть водительское удостоверение в руках. Хмурится, искоса поглядывая на лежащего в камере Джексона. Делает вид что сверяет фото, на деле — мысленно избивает до состояния фарша. Не понравился, заключает Лайтнинг. Впрочем, шерифу в целом мало кто нравится и безоговорочно верен он только Доку по старой дружбе. Лайтнинг скрывает смешок за кашлем пока перерывает скудное содержимое аптечки — коробки, больше чем наполовину состоящей из пустых упаковок и вскрытых блистеров. При первой встрече шериф смотрел на него так же. Недоверчиво и с открытой враждебностью. Словно одним взглядом говорил «тебе здесь не место» и «проваливай». А потом привык (а может вынужденно смирился). И сам Лайтнинг тоже, привык. Тушевался поначалу от хмурых взглядов, не без этого. У шерифа хорошо получается подавлять одним только присутствием рядом. Лайтнинг со вздохом захлопывает коробку. Викодин он ожидаемо не находит. — Обнови аптечку, когда в следующий раз будешь в городе. У тебя несколько мотков медицинской нити, но ни одной упаковки обезболивающего. Запасы Дока не бесконечны, знаешь. Шериф бурчит невнятное согласие и с головой уходит в заполнение бумаг. Для кого только составляет все эти рапорты? Эту папку ждет тоже что и ее немногочисленных предшественниц — оседающая с годами пыль и стены старого сейфа. Радиатор-Спрингс стерт с современных карт, центральное управление мало волнует, что происходит в несуществующем городе. После шерифа все это даже памятью не станет — только трухой. Лайтнинг качает головой, садится на край кушетки. Подкладывает под голову Джексона его свернутую рулоном кожанку, машинально смахивает с покрытого испариной лба прилипшие волосы под тихий стон. Все-таки больно. Лайтнинг лично убедился в отсутствии перелома ребер (насколько это было возможно сделать при беглой пальпации*, до Дока ему все-таки далеко), но никто не гарантирует отсутствие трещин или ушибов. Прямо сейчас есть только налитые зеленовато-фиолетовым синяки и Лайтнинг надеется, что дальше них не зайдет. С лицом дела обстоят немногим лучше: ссадина на переносице почти незаметная, но к утру будет отек; нижняя губа вспухла из-за наложенного с внутренней стороны шва (Лайтнинг честно пытался быть аккуратным, но видимо здесь они с Доком слишком похожи — оба в машинах понимают больше чем в людях). Парень хорошо приложился о руль и будет чудом, если избежит сотрясения. Нужно было отправить тебя в госпиталь, думает Лайтнинг удерживая ладонь на лбу Джексона. Если у него начнется лихорадка, Лайтнингу придется обратиться к Доку. А если и там пусто? До ближайшего города больше пары часов езды. Еще минут сорок сверху если перекрыта железная дорога. — Возьми у Дока обезболивающее утром. Если не выпьет — будет корчиться весь день. Тебе же потом с ним нянчиться. И температура. Проверь ее хотя бы пару раз до того, как он придет в себя. Если брюшина вздуется… Шериф бросает на Лайтнинга короткий взгляд исподлобья: — Сейчас как нянька ведешь себя ты. Может быть, мне еще подтереть ему задницу? Подержать член над толчком? Засранцу повезло, отделался мокрыми штанами и парой царапин. Чего не скажешь о нашем городе. Придет в себя, возместит ущерб папочкиной кредиткой и пусть катится обратно в свой гадюшник. Лицо Лайтнинга против воли становится горячим; он одергивает руку от Джексона, не находит ничего лучше, чем скрестить ее с другой под грудью. Худшее, что можно придумать — принять позу защиты перед опытным копом, но у Лайтнинга в голове спутанный смущением клубок и про контроль не идет речи. Брошенные слова он пытается заставить звучать как можно нейтральнее: — Это была авария, шериф. Никто не снимает с него ответственность, но черт. Немного сострадания? Ему сейчас нелегко. Ты был не особо нежен, когда загнал ему пару осколков в скальп. Если бы пострадала артерия — рапорт писали бы уже на тебя. Иисусе, а если у него закрытая черепно-мозговая? Шериф выдерживает паузу и выглядит откровенно уставшим. Трет пальцами лоб, неодобрительно кривит губы. Лайтнинг ждет взрыва, кажется, даже дышать перестает. Знает, что перестарался. Между ними понятие субординации остается весьма условным, но шериф четко обозначил границы и одну такую Лайтнинг почти пересек только что. — Сходи за Мэтром и отгоните машину на штрафстоянку, если тебе больше нечем заняться кроме как читать мне мораль. Не дорос еще, малышня. Лайтнинг не отвечает. С тяжелым вздохом, — обошлось, — стягивает с себя куртку и накрывает Джексона. В участке ночная прохлада и он сомневается, что шериф готов выделить Джексону что-нибудь вроде одеяла. Заправляет выбившиеся темные пряди за уши, подчинившись какому-то секундному порыву. Это всего лишь жалость. Просто потому, что он попал в аварию. — Я заберу ключи с собой. Хочу завтра заняться реставрацией. Ты ведь не против, правда? Поймав еще один тяжелый взгляд, Лайтнинг позволяет себе улыбнуться: — Или я могу остаться здесь и описать тебе каждую травму этого парня. В подробностях. — Вали уже.

***

— Досталось же тебе. Лайтнинг не пытается скрыть жалость в голосе пока гладит ладонью смятый бампер. Ему почти совестно оставлять машину на пустой штрафстоянке такой оголенной и разбитой. Ее бы под своды гаража, накрыть брезентом. Скрыть зияющий чернотой провал лобовой рамы и острые зубья разбитого стекла. Но нельзя быть жадным — шериф проявил неожиданную щедрость, разрешив ему забрать ключи и заняться ремонтом (ресурсы у города не резиновые, но кто сказал, что Джексону это обойдется бесплатно?). Надави Лайтнинг сильнее, будь чуть напористее и шериф бы лишил его возможности даже подойти на расстояние вытянутой руки. И как бы это выглядело, забери он чужую машину в свой гараж? Жители Радиатор-Спрингс жаждут внимания, но точно не от окружного суда. Джексон выглядит как тот, кто умеет создавать проблемы. Пальцы натыкаются на помятую, — как лист плотной бумаги, — фару и вырванный из мыслей Лайтнинг присматривается. Изучает кончиками пальцев гладкую текстуру, подковыривает ногтем край пока окончательно не убеждается — наклейка. Нет, ну точно идиот. Выехать на ночную трассу без фар, кому это вообще в голову придет? Сочувствие в Лайтнинге стремительно близится к нулю. Может, сотрясение станет неплохой возможностью для твоих мозгов встать на место. Иисусе, ну что за придурок. Если подумать, это вообще законно? Лайтнинг снова сосредотачивает внимание на машине. Здесь предстоит долгая работа, наверное, дольше чем ему показалось на первый взгляд. Но приступить к ней он сможет только утром: дождется Луиджи и Рамона, тщательно изучит полученный урон, оценит возможности и выстроит этапы ремонта. Лайтнинг еще не работал с новыми моделями (в целом с машинами, чья ценовая категория улетает за шесть нулей после запятой) и придется быть вдвойне аккуратным. Для начала — держать Мэтра подальше. Надеюсь, обойдемся без помощи Дока. Он точно не будет в восторге. Благотворительность — не его любимая лошадка*. За спиной громко зевает еще не до конца проснувшийся Мэтр. Он устало трет лицо руками в рабочих перчатках, оставляя на смуглой коже масляные разводы. Лайтнингу с трудом удалось растолкать его и усадить за руль тягача. Он соврет если скажет, что не чувствует себя немного виноватым из-за этого: Мэтру тяжело даются ранние подъемы и обычно до полудня на улице его не встретишь. Лайтнинг готов спорить, что уснул Мэтр всего за пару часов до его прихода. На горизонте уже светлеет, время явно перевалило далеко за четыре утра. Лайтнинг неохотно отрывается от машины, оглаживает напоследок по крыше. Ему пора возвращаться. Собрать инструменты, переодеться. Может быть он сможет урвать немного сна. — Еще раз спасибо, Мэтр. Мэтр сонно моргает. Улыбается неуверенно: — Никаких проблем, приятель. Схожу к шерифу за блокиратором и при всем желании тачку никто с места не сдвинет. Хотя сомневаюсь, что такой нашелся бы. Модная, но калека — далеко не укатишь. Я за своим стариком и то лучше присматриваю. Это ж надо, въехать в ограду и протащиться по всему городу. — Звучит как будто ты уже восхищаешься им. Что подумает шериф, если услышит? Лайтнинг шутит, но Мэтр все равно напрягается. Сонливость быстро пропадает с его лица, пока он оглядывается по сторонам плотно сомкнув губы. Выдыхает только после смешка Лайтнинга, пытается смотреть с укоризной. Выходит это откровенно плохо и Лайтнинг опять смеется. — Без обид, приятель, но это первое большое событие после твоего приезда. Конечно, я буду взволнован. Не думал, что он может остаться? Я имею ввиду. Ты ведь тоже сначала хотел уехать после ремонта. Но посмотрите, вот он ты. Застрял с нами и, похоже, больше никуда не собираешься. Лайтнинг продолжает растягивать губы в улыбке. Скорее вынужденной. Мэтр не многое знает о его причине остаться, но она все еще не из тех которыми гордятся и поднятая тема остается несколько неприятной. Потому что на самом деле это Радиатор-Спрингс пришлось застрять с ним, а не наоборот. Он был тем, кто вторгся в привычный уклад города и пусть незначительно, но изменил его. Мэтр замолкает ненадолго и укоризну в его взгляде сменяет беспокойство. Видно, что хочет спросить что-то, мнется, смущенно запускает пятерню в всклоченные волосы. Но так и не решается. Вместо этого кивает подбородком на тягач. — Тебя подкинуть? Невысказанное «выглядишь не очень» застывает в воздухе, ощутимо давит на плечи. Лайтнинг не злится. Мэтр хороший парень, они неплохо ладят. Наверное, их даже можно назвать друзьями. Но из-за его чрезмерной заботы Лайтнинг чувствует себя только хуже — вина в нем разрастается, пускает корни глубже. Он убежал чтобы перестать доставлять проблемы окружающим, но прямо сейчас занимается именно этим. — Отсюда до моего дома десять минут, тем более я все равно планировал немного пройтись. Лучше заканчивай здесь быстрее. Только посмотри на себя, ты же на ходу засыпаешь. Ты мне еще будешь нужен сегодня с чистой головой, слышишь? Лайтнинг натянуто смеется, пару раз несильно хлопает Мэтра по плечу и уходит со штрафстоянки до того, как почувствует на себе еще один такой взгляд.

***

Встреча с растрепанным со сна Доком последнее, что ожидает Лайтнинг почти оказавшись дома. Он замечает его не сразу, смотрит исключительно под ноги чтобы не зацепиться неприлично длинными носками устаревших монки* и не расхреначить лицо об асфальт; растирает предплечья, ежась от предрассветной прохлады. Поднимает взгляд всего на секунду, чтобы не пропустить поворот к дому и натыкается на тяжело дышащего Дока: грудь часто вздымается в криво застегнутой рубашке, волосы влажные на висках. Шериф решил не тянуть и вызвал Дока сразу, как закончил с рапортом? Теперь понятно, почему так торопился выставить за порог. Начнутся те самые «взрослые разговоры» не для его ушей, ну да. Лайтнинг замедляет шаг, пока совсем не останавливается. До входной двери остается не больше шестидесяти футов*. Наверное, стоило уйти раньше. Слишком много случайных встреч за одну короткую ночь. — Какого черта, Лайтнинг? Док не выглядит злым, а скорее… неприятно удивленным. Поджимает губы, сокращает расстояние до одного вдоха и ладонью обхватывает за шею сзади. Чтобы глаза в глаза, понимает Лайтнинг. Зрительный контакт. Взглядом как будто ищет в лице Лайтнинга что-то, внимательно, миллиметр за миллиметром. Словно под кожу пытается забраться, но Лайтнинг искренне не понимает причину. Док знает о его бессоннице. О ночных прогулках. Самое страшное, что может случиться с ним на улицах Радиатор-Спрингс — незамеченная колдобина и плохая погода. В короткой вспышке раздражения Лайтнинг уходит от удерживающей руки, трет ладонью неприятно покалывающее место прикосновения. — Не помню, чтобы в Радиатор-Спрингс действовал комендантский час. Что не так? — Ты меня спрашиваешь? Не я хожу по ночам без куртки и в чужой обуви. Лайтнинг несколько раз моргает, — чувствует себя при этом как-то совсем глупо, как непонимающий за что наказывают щенок, — открывает рот чтобы ответить хоть что-нибудь, но успевает только громко выдохнуть. Движения у Дока быстрые: накидывает на подрагивающие плечи снятый бушлат, подхватывает под колени, закидывает на плечо и направляется в дом. Лайтнинг зависает, в его голове системная ошибка. Четыреста четыре, пожалуйста, попробуйте еще раз. Все, на что его хватает — вцепиться пальцами в рубашку на плечах Дока и не забывать дышать (реальность, ты все еще здесь?). За пару шагов от порога монки окончательно слетают со стоп, с громким стуком падают на пол. Из-за оставленного открытым окна в доме прохладно и пахнет рассветом. А еще Чивасом* — Лайтнинг невольно проехался носом по колючей щеке Дока, пока тот усаживал его на кровать. Снова распивал свежеоткупоренную бутылку в одиночестве. Здесь не только Лайтнинга преследуют призраки прошлого. Док нарушает загустевшую тишину первым. Садится рядом, притягивает ближе к себе: — Меня не было рядом всего несколько часов и посмотрите. Ладно куртка, но обувь? Тебе сколько лет? Лайтнинг проглатывает возмущение (как обычно). Фыркает: — Не делай гору из кротовины*. В такие моменты ты слишком похож на старика. Смотри, продолжишь много брюзжать и хмуриться — будешь как идиот с кучей морщин. Издав смешок, добавляет: — Еще большей кучей морщин. Правая бровь Дока почти достигает линии роста волос в выражении «из нас двоих здесь идиот точно не я», но заметно расслабляется, когда Лайтнинг мягко касается пальцами глабеллы* и так же мягко разглаживает хмурую складку. Назревающая буря задушена в зародыше. — Я просто немного помог шерифу. Знаешь, оказался в том месте и в то время. И сейчас как раз собирался вернуться в постель. Спасибо за быструю доставку, я оставлю тебе пять звезд из пяти и хороший отзыв. И уже серьезнее: — Все в порядке. Я это имею ввиду. Вранье. Но Лайтнинг сам почти верит в это, а значит и Док тоже должен поверить. Или сделать вид, что поверил. Ложь во благо ложью не считается, правда? Лайтнинг действительно не хочет волновать его зря. Док и без того с каждым днем все больше похож на наседку, его опека ощутимо душит и Лайтнингу все сложнее находить в себе силы молчать. Лайтнинг медленно убирает руку, но Док перехватывает ее. Аккуратно сжимает запястье, подносит к губам и невесомо касается костяшек. На дне синей радужки искрит. — Я беру только чаевые. Готов платить, малыш*? Док улыбается пока смотрит на растерянное лицо Лайтнинга. Отпускает руку и наклоняется ближе, ловит губами неровное дыхание. Целует медленно и осторожно, потирая большим пальцем скулу. Мозолистая ладонь холодит кожу, передвигается к затылку и зарывается в волосы. Второй притягивает за талию ближе, вжимает в себя. Без напора, совсем мягко, оставляя возможность отступить в любой момент (сбежать). Лайтнинг жмурится, цепляется потерявшими чувствительно пальцами одной руки за предплечье Дока, вторую смещает на грудную клетку, туда, где у Дока сердце бросает по синусоиде. Послушно размыкает зубы, пускает дальше. Прогибается в спине, чувствуя залезшие под футболку вдоль позвонка пальцы. Пытается дышать через нос, как учил Док. Потому что чем дальше — тем меньше остается воздуха, тем интенсивнее вжимаются в него чужие губы. Под напором сместившихся на подбородок пальцев Лайтнинг шире раскрывает рот, позволяет углубить поцелуй. И дрожит не столько от прикосновений, сколько от наполняющих комнату звуков: влажных и откровенных. В голове зарождается желание прикрыть уши, но Лайтнинг отмахивается. Нельзя. Док отстраняется, напоследок оставив поцелуй на закрытом веке. Поднимается. — Попробуй поспать. Лайтнинг кивает, сорвано шепчет «доброй ночи». Провожает взглядом до тех пор, пока не слышит хлопок входной двери. Стягивает с плеч бушлат, аккуратно складывает и вешает на спинку кресла. Сглатывает терпкий привкус вишни во рту, проводит пальцами по губам и замирает. Сердце в груди бьется отстраненно-ровно. И это почти пугает.

***

— Добился своего? В опустевшей церкви, — импровизированном зале городского суда, — их осталось двое. После ухода Джексона и шерифа остальные не заставили себя долго ждать. То ли ушли поглазеть на страдания парня, то ли решили сбежать из-под тяжелого взгляда Дока. Лайтнинг ловит себя на мысли, что тоже не против уйти — его смелость испарилась, стоило им с Доком остаться один на один. Но назад сворачивать поздно. Тем более, что поступает он правильно (правильно ведь?). — Не пойму, чем ты недоволен. Все вполне честно: он разгребает все то дерьмо, которое натворил и после укатывает в закат. Ущерб возмещен, все счастливы. В каком-то смысле он даже останется в выигрыше — поубавит в гоноре, прибавит в мозгах. Радиатор-Спрингс умеет лечить горячие головы. Док попытку пошутить не оценивает. У Дока лицо темнеет и пальцы почти белые от того, насколько сильно сжимает край аналоя. Лайтнинг шумно глотает горячую слюну, но остается на месте. — Пару минут назад я был единственным судьей в городе. Не помню, чтобы нанимал помощника. И разочарованное: — Невероятно. Ты не просто открыл дверь этому засранцу, ты расстелил перед ним дорожку «добро, блядь, пожаловать». Чем ты думал, Лайтнинг? — Воу. Полегче, Док. — Лайтнинг вскидывает руки ладонями к Доку в обезоруженном жесте. Чувствует, как покалывает в затылке и вдоль позвоночника. — Если не заметил, я не приглашал его на кофе. Он здесь только для уборки. Или скажешь, лучше было простить ему испорченную к хренам дорогу и помахать ручкой? Где в этом ты видишь справедливость? С чего вообще такая враждебность? Ты знаешь его, сколько, от силы час? — И мне хватило этого чтобы понять, что его присутствие здесь принесет только проблемы. Он родом из змеиного гнезда, Лайтнинг. Того самого гадюшника, пожравшего десятки наивных идиотов. Таких как я. Таких как твой… Лайтнинг моментально напрягается. Перебивает вытолкнутым из спазмирующей глотки: — Ней смей! Не смей, слышишь? Он почти готов взорваться — после смерти отца у него совсем плохо с контролем эмоций. В пасти уже скопление яда на прицельный плевок в душу и в груди пожарище масштабов катастрофы. Еще немного, совсем чуть-чуть и выдыхать будет черный дым. Но Лайтнинг в очередной раз останавливает себя, оттаскивает за шкирку. Тормозит за секунду до финиша, иначе все это перерастет в бессмысленный скандал. Раскаленный, колкий. У них с Доком уже случалось и к повторению Лайтнинг не готов — на нем не осталось брони. Он напоминает себе, что все еще благодарен. Что у него нет права вести себя как последняя скотина. Док тоже пережил кое-какое дерьмо, но на нем еще ни разу не сорвался. Хотя мог бы — знает, что Лайтнинг позволит. Разжав до этого стиснутые в кулаки кисти, он опускает горящий взгляд и добровольно признает поражение. Смаргивает противную влагу с ресниц. И в какой-то момент все напряжение уходит одновременно с тяжелым вздохом Дока. Он выглядит уставшим, откровенно заебанным. Даже расстроенным, но больше не взбешенным. Разочарование сменила опустошенность. Док отрывается от аналоя и подходит ближе, привычно зарывается пальцами в волосы Лайтнинга на затылке и притягивает ближе, насильно утыкает носом куда-то в плечо. — Этот парень, Джексон. Он не принесет ничего хорошего. Ты сам его слышал. Пусть отработает пару часов и возвращается откуда приполз. Тебе хватит времени поковыряться в тачке — шериф рассказал. И город забудет о нем. Восстановим все своими силами, вернемся к прежнему укладу. Звучит неплохо? Нет, звучит ужасно. Звучит ужасно и ты сам это знаешь. Слова Лайтнинг проглатывает вместе с кислым привкусом вины. Как будто бывает по-другому. Пока пальцы массируют затылок, Док наклоняется чтобы прижаться губами ко лбу Лайтнинга. Зависает так ненадолго, всего на пару ударов сердца и отстраняется. Смотрит на него, как будто ждет чего-то. И, видимо так и не дождавшись, направляется к выходу. Предупреждает перед тем, как покинуть церковь: — Держись от него подальше, малыш. На какое-то время Лайтнинг остается один на один с пыльными витражными стеклами и пустым залом. Он зарывается пальцами в футболку на груди, как будто разом сжимается весь и позволяет себе испустить тихий скулеж. Это ведь ненормально, он сам понимает. То, что в груди так холодно от любого прикосновения. Понимает, что подводит, но не понимает, как исправить. Как починить, собрать себя до того состояния, когда сможет ответить правильно. Он не хочет лгать, но в итоге только это и делает. Меньше всего он хочет быть тем, кто причинит Доку боль. Только почему ему кажется, что он застыл в шаге от этого?

***

Первым за стенами церкви Лайтнинга встречает неприлично довольный Мэтр. У него перчатки и рабочий комбинезон в мазуте и в волосах запутался комок пыли, но губы растянуты в улыбке. — Давно не выгуливал старушку Бэсси, — объясняет он, заметив вопрос в глазах Лайтнинга. — Не верится, что у нас будет новая дорога. Уж пусть постарается. Лайтнинг кивает. Действительно. Терпение у Дока не резиновое, у Джексона не так много времени. В его интересах справиться с этим с первого раза. А пока он будет латать дорогу — Лайтнинг будет приводить в порядок его машину. Это должно помочь не пересечься даже случайно. — Забыл сказать спасибо за куртку. Боюсь, шериф бы скорее выбросил ее, чем вернул. — Всегда пожалуйста, приятель. Я все равно шел мимо, так что было не сложно. Говоря о шерифе, он сказал передать чтобы ты зашел к нему после того как закончите с Доком. Вроде бы что-то связанное с нашим гостем. Лайтнинг устало трет лицо. Что ж, хуже уже не будет.