фульгурит

I am flesh and I am bone Arise, ting ting, like glitter and gold I've got fire in my soul Rise up, ting ting, like glitter Like glitter and gold © Barns Courtney

Ебать. Мою. Жизнь. Шторм трет глаза пальцами до белых искр под плотно сомкнутыми веками, ерзает задницей на твердой кушетке нетерпеливо, почти раздраженно; мысленно просит кого-то (ему не принципиально, лишь бы услышали, сделку с ним ведь заключать бессмысленно — не на что просто), чтобы все это, — и авария, и чертов коп, и захолустный городишко, — оказалось сном. Самым дерьмовым сном из всех дерьмовых снов в его жизни (отсосите, Кляйн и Дизель*). Сквозь крохотное горизонтальное окно под самым потолком (скорее, выдолбленную неаккуратно вручную щель) камеру неровно полосует свет полуденного солнца. Здесь пахнет соленым и терпким, застоявшимся. Едва уловимо — хозяйственным мылом (Джексон на секунду позволяет себе удивиться, откуда ему вообще может быть известно, какой запах должен быть у хозяйственного мыла). В целом отсутствием нормального кондиционера, наверное. Впрочем, от самого Джексона несет не лучше: потом, кровью и той спиртовой дрянью, которой местный шериф щедро смочил его рану на бедре и несколько порезов; на скуле он наткнулся на синяк, но оценить масштаб ущерба так и не решился. Ему не нужно зеркало, чтобы знать, что сейчас он выглядит как дерьмо. Лед ему, конечно, никто не предложил. Еще здесь помимо прочей мебели есть этот парень в изношенном комбинезоне ремонтника, — Мэтр? — не затыкающийся ни на одну чертову секунду. Болтает что-то со скоростью крупнокалиберного пулемета и каждый такой залп — почти фатальный, еще немного, от силы пару грамм свинцовых слов, и его голова треснет. Взорвется от перегруза изнутри. Это охренеть как больно, и пора бы этому большеротому засранцу заткнуться, но Джексон зачем-то продолжает терпеть (умеет ведь, да); стискивает челюсть и трет еще усерднее ставшие сухими, ощутимо горячими глаза. На столе шерифа часы издают очередной щелчок. Воды бы. А еще съебаться к чертям. Но вода в приоритете, определенно. Потому что, то зеленоватое дерьмо с кусками ржавчины, что выталкивает из себя не менее ржавый кран с противным булькающим звуком он даже руками трогать не собирается. Если здесь все похожи на этого парня и шерифа, то это определенно болезнь. Терминальная стадия какого-нибудь рака здравого смысла. — … Веришь? Он вообще пацан не промах, Док к нему как к родному. И правильно, иначе бы обратно укатил. Кто бы еще стал с нашей рухлядью возиться. Ан нет, не отказывает, ковыряется себе знай под капотом. Бам. — Даже крошка Бесси после него урчит, веришь? Рукастый он, во какой. Бам. — И по мелочи тоже, не отказывает. Вчера вот я попросил его к тягачу моему присмотреться… Бам, блядь. В камере словно становится на несколько градусов жарче. — Знаешь, это все страх как интересно, — Джексон подает голос как раз в тот момент, когда Мэтр захлопывается, набирая воздух — заряды для следующей очереди, в этот раз точно фатальной. Он даже не лениво, устало скорее приподнимает уголки губ в подобии улыбки, когда у самого жар по венам, по костям долбит. — Но мне откровенно насрать и на рукастого пацана, и на Дока. Мне в целом насрать на весь ваш городишко. Все, что мешает мне прямо сейчас сесть в свою машину и укатить из этой кучи дерьма, — как ты говорил, Радиатор-Спрингс? — ожидание людей спонсора. Так что будь добр, завались нахрен и принеси воды. Не хочу напиться этой дряни из-под крана и следующим утром понять, что меня устраивает весь этот пиздец вокруг. — То, как застыла между ними тишина ощущается почти физически. Еще спустя несколько минут лицо Мэтра вытягивается в удивлении; он пробегает несколько раз взглядом по камере, по Шторму. Возвращается к своим неаккуратным ногтям с въевшейся грязью, опять смотрит на Шторма. Наверное, это больно, думает Шторм, когда застоявшиеся шестеренки снова начинают работать. Рано или поздно это должно было случиться. Он вполне терпеливо дает парню еще несколько минут, пока снимает припорошенную песком и дорожной пылью кожанку и приваливается взмокшей спиной к стене; пока прокручивает в голове, что скажет тренеру. Как оправдается перед спонсором. Представляет, как будет в очередной раз вылизывать носки чужих ботинок от Луи Виттон*, только бы стартовать еще хотя бы раз. Когда в контракте говорилось о покупке его с потрохами — гордость, как оказалось, тоже входит в перечень (интересно, хороших мальчиков предупреждают об этом?) — Вода, парень. Я все еще жду. Удивление на лице Мэтра сменяется чем-то, отдаленно похожим на обиду — так кривятся дети, которым сиблинги* постарше рассказали, что подарки на Рождество за свои кровные покупают родители, а не грузный дед в красной куртке («именно поэтому вместо новенького квадрокоптера ты получил еще одну пару вязаных носков, лузер»). Это было бы даже забавно, не будь Шторм так раздражен прямо сейчас. — Я предупреждал тебя, что разговоры с этим не приведут ни к чему хорошему, Мэтр. Шаги у шерифа удивительно тихие. Он подходит к Мэтру неторопливо, кладет ладонь ему на плечо. Стреляет искоса осуждающим взглядом в Джексона. И все это настолько быстро, настолько выверенно — Шторм даже допускает мысль, что в свои лучшие годы он действительно мог быть неплохим копом. Настолько, что по выслуге лет его сослали в эту дыру и дали уже никому ненужную звезду (хороший мальчик, держи косточку). Быть хорошим в своем деле не всегда эквивалентно получаемой выгоде по итогу. В случае с шерифом, Джексон готов спорить, все свелось к пинку под зад. Они перекидываются еще парой слов прежде, чем Мэтр кивает и уходит, а шериф останавливается у входа в камеру. Ключи несколько раз звякают, пока он перебирает их пальцами в поисках нужного и одним движением вставляет его в замочную скважину. Звук одновременно радует и усиливает раздражение. Это точно не песня свободы. — Вставай, пацан. Пора тебе встретиться с Доком.

***

Здание суда, — то, что они им называют, — ничего больше, чем старая церковь. Доски под ногами издают протяжный скрип в ответ на каждый шаг и этот скрип как будто отзеркаливается от высокого потолка, возвращается. Джексон неприязненно морщится, но послушно идет за шерифом к первому ряду скамей. Когда-то давно, словно в другой жизни, он посещал такие места с матерью каждое воскресное утро, но это не сделало из него фаната всех этих религиозных штук. Молитвы не усадили бы его за руль камаро (его детки, сейчас израненной и почти безжизненной, одинокой на пустой штраф-стоянке) и, тем более, не спонсировали бы заезды. Святой дух вряд ли имеет личный счет в банке. Тем не менее, вот он здесь. В светлых стенах божьего дома, в наручниках и смердящей кожанке. Ловит расслабленной спиной неодобрительные взгляды собравшихся зевак и слушает их шепот. То, что он все еще ничего не ответил всего лишь случайность — он чертовски устал, у него кружится голова из-за голода и он так и не получил свою воду. Все, что ему остается сейчас — дождаться наконец, пока весь этот цирк закончится. Шериф практически бесшумно приземляется рядом, скрещивает руки на груди. Даже не старается скрыть усмешку, но Джексон силой заставляет себя не обращать внимание, удерживать жаркий клокот в грудине. Очевидная провокация, у него достаточно мозгов, чтобы игнорировать ее. У него достаточно мозгов чтобы в принципе игнорировать все это. А еще его белые кроссовки теперь безнадежно испорчены. Он не удивится, если узнает, что прошлой ночью всю дорогу от машины к камере его тащили за шиворот по земле, собирая все лужи и кустарники попадавшиеся по пути. Шепот стих одновременно с хлопком входных дверей и глухим стуком шагов. — У тебя еще есть время помолиться, пацан. У Джексона все еще достаточно мозгов и он переключает внимание на вошедшего (видимо, того самого Дока) мужчину: далеко не новый, но все еще актуальный костюм-тройка; зачесанные темные с легкой проседью волосы и выбивающаяся из в целом аккуратного образа пятидневная щетина; твердый, чеканный шаг. Если бы не кислое выражение лица и вселенская усталость в глазах, навскидку ему можно было бы дать не больше сорока. Джексон отстраненно думает, что Док вполне органично вписывается в этот город. И, как ни странно, выглядит при этом чуть более адекватно Мэтра и шерифа — как будто у него в голове все еще трепыхаются остатки здравого смысла. Возможно, это его золотой билет прочь из этой дыры. — Ну и какого черта ты выдернул меня из кабинета, шериф? Твоих полномочий более, чем достаточно, чтобы назначить уродцу наказание самостоятельно. Или нет. Потому что сейчас он больше звучит как лопата, которая обещает закопать его в яму поглубже. Шериф отвечает ленивым передергиванием плеч и откидывается на спинку скамьи; смотрит теперь исключительно на Дока, прислонившегося поясницей к аналою*, а не буравит цепким взглядом Джексона. Как будто он настолько туп чтобы пытаться сбежать в наручниках и без ключей, действительно. — Что скажешь в свое оправдание, парень? Тебе придется постараться, чтобы придумать достаточно весомую причину для меня не надирать твою жалкую задницу. Шторм медленно сосчитал до четырех. На пяти — выдохнул застрявший в легких воздух сквозь стиснутые зубы, заставил себя нацепить усмешку на губы. О, если он думает, что его так просто напугать, то глубоко заблуждается. Он бы не был там, где есть сейчас, если бы позволял себе реагировать на каждую угрозу. «Ты не сможешь», «лучше забудь», «сдайся уже» — когда-то он слышал это чаще, чем собственное имя. Когда-то сломать кому-нибудь лицо было достаточно, чтобы заткнуть надолго. Сейчас это «улыбайся Джеки и не выебывайся». — Слушай, старик. Мне плевать, что ты думаешь обо мне. Мне плевать на ваше маленькое заседание клуба «тех, кому не повезло в жизни». У меня через неделю финальный заезд сезона и я должен быть в ЛА* как можно скорее. В твоих же интересах, чтобы это произошло до того, как за мной приедут доверенные спонсора. Не думаю, что им понравится, как вы обошлись с их вложением. Ценность моего лица равносильна ценности моей машины, и оба сейчас не в лучшем виде. С каждым словом лицо Дока становится мрачнее. Словно сам того не зная, Джексон нажимает на болевую точку, давит все сильнее, ступая по самой грани. Пусть он слегка лукавил, за причиненный им ущерб городу полагалась выплата кругленькой суммы. Для кармана спонсора это было все равно, что подать нищему. Но отчитаться заставят. Заставят заткнуть пасть на время и играть по правилам, пока не принесет пользу и не заслужит возможность снова подать голос (гав-гав, сучки). Шепот за спиной превращается в гул, он слышит их возмущение, чувствует заострившиеся взгляды и это почти ведро масла в трескающее под ключицей пламя. Почти — потому что он все еще пытается держать себя в руках. Он все еще темная лошадка Наскар, чтобы окончательно портить себе пока еще положительную репутацию перспективного новичка. — Гонщик, говоришь? — голос Дока звучит… опасно. Так, как будто Джексон все же переступил грань одной ногой и теперь завис в шаге от крайности. — Шериф, забудь. Верни ему машину и пусть катится ко всем чертям подальше от нашего города. Сделай это быстро. Для всеобщего блага. — Гул тут же становится громче, теперь Джексон может различить отдельные голоса и возгласы. Но это все еще не похоже на настоящий спор, как будто все это недовольство часть рутины, чего-то обязательного. Шериф тоже не выглядит довольным, снова впивается этим сукин-ты-сын взглядом, но задницу от скамьи отрывает, начинает шариться в карманах брюк. Звук закрывающихся дверей почти тонет во всем этом шуме, но Джексон все равно улавливает его, оборачивается и… Воу. — Я все пропустил, да? Джексон давно не чувствовал себя так. Он достаточно крутится в кругах значительно выше, но перехватывать дыхание от взгляда на другого человека у него перестало еще в первые несколько лет — когда тебя окружают пусть пустые, но красивые люди, невольно начинаешь перенасыщаться и обесценивать это. Но сейчас, сейчас Джексон почти поражен, потому что вау. Это выглядит многообещающе. Вопреки вопросу, сказанному запыхавшимся и немного усталым голосом, проход между скамьями он пересекает плавно. На покачивающихся бедрах, затянутых в узкие джинсы небрежно повязана ярко-алая куртка (во время шага можно заметить несколько нашивок, но понять, что именно за нашивки сложно) и она первая привлекает внимание Джексона. Он ловит себя на ощущении чего-то знакомого, но взгляд сам собой жадно поднимается выше, выше широкой белой футболки, выше тонкой шеи — прямо к глазам. Джексон соврет, если скажет, что видел когда-либо настолько чистый голубой цвет радужки. Парень замедляет шаг на подходе к первым рядам, несколько неловко зачесывает выбившиеся светлые пряди назад (зря, потому что спустя шаг они все равно снова упадут на такие же светлые ресницы). Такое просто не может гнить здесь. Джексон логично заключает, что он прислан спонсором — личный помощник или что-то вроде того, ему давно обещали такого для избавления от головняка с записями тренировок и расписанием. Что ж, эти ладони, — черт, у парней вообще бывают такие узкие ладони? — определенно подойдут для записной книжки. И не только. — Приговор уже был вынесен? Джексон перехватывает парня, подтаскивает за запястье ближе (пальцы Джексона полностью обхватывают его и это чувствуется так правильно, что вдоль позвоночника проходит разряд), как только шериф избавляет его от наручников. Выдает лучшую из своих улыбок, игнорируя вспыхнувший болью синяк. — Расслабься, детка*. Вечеринка окончена, хозяин — мудак, а мы можем возвращаться. Сообщишь новости большому брату* по дороге, я хочу успеть намотать несколько кругов на треке и, если повезет, узнать тебя поближе. Как насчет не тратить время зря и сразу перейти к четвертой базе*? — Подожди, ты шутишь? Тебя отпустили? Так просто? Детка искренне удивляется и Джексон почти готов признать, что это выглядит мило. То, как округлились его глаза и чуть приоткрылись губы. Когда Джексон встает, все еще удерживая чужое запястье, приятно удивляется — детка почти на полторы головы ниже и заметно компактнее. Не настолько, чтобы назвать это женственным. Скорее, он выглядит угловато, почти хрупко, но без лишней слащавости. Опять же, правильно. — Я был бы не против услышать, как ты защищаешь меня, честно. Но давай-ка уже свалим из этой дыры, подальше от чокнутой деревенщины. Не расстраивайся, детка. Я обязательно послушаю тебя, когда доберемся до отеля. — Чокнутой деревенщины? Детка как будто зависает на несколько секунд: смотрит странным, нечитаемым взглядом, глубоко дышит. И прежде, чем Джексон успевает сделать шаг в сторону выхода, выдергивает запястье из его пальцев, трет недовольно. Огрызается одними глазищами и, крутанувшись на пятках, подходит почти вплотную к напряженному Доку. Джексон ждет разборок, ждет обвинений в скотском отношении и угроз судебных разбирательств, готовится закатывать глаза и утаскивать норовливую детку на плече. Но никак не: — Док, ты серьезно? Просто берешь и отпускаешь его? Ты видел, что он с дорогой сделал? С клумбами на площади? Мы только на сраный забор убьем больше месяца. Ты не можешь так поступить. Только не с нами и не сейчас, когда город уже на грани. — Ради всего святого, Лайтнинг, послушай… — Док сжимает переносицу между указательным и большим пальцами, подбирает слова, но оказывается перебит. — Нет, Док, это ты послушай. Скажите же ему. Он причинил городу колоссальный ущерб и вы позволите ему так просто уехать, спустите ему с рук весь этот бардак? С каких пор вандализм поощряется? — Малыш* прав. В последнее время туристы почти не заезжают, а с такой дорогой мы и вовсе их лишимся. — громко отвечает смуглая женщина с третьего ряда, накручивая на палец тугой локон. Поджимает накрашенные красным губы, избегает смотреть на Шторма, а потому устремляет взгляд в упрямое лицо Дока. Остальные поддерживают ее, создают шум из нестройных «да», «дело говорит», «все верно». Док выдавливает из себя тихое «черт с вами» и взмахивает свободной рукой. Все еще трет переносицу и в целом выглядит крайне задолбавшимся. Джексон почему-то чувствует, что понимает его прямо сейчас. Он все еще не против четвертой базы, но детка, который Лайтнинг (тот самый рукастый пацан, понимает Джексон) нарывается на что-то грубее. Раздражение внутри разгорается с новой силой, душит застрявшим в глотке комом. Он ведь почти уехал. — Мэтр, подгони Бесси. Шериф, проследи, чтобы пацан не смылся. Я подойду чуть позже. На этом все. Лайтнинг вместо прощания дарит Джексону скупую, злую улыбку, пока шериф уводит его из церкви.