Победитель получает всё

Мы играли в любовь этой ночью, мы сильно устали Освещать небосвод этой тусклой бездарной эстрады. Наше тело нуждается в дозе экстаза и стали Мы сегодня играем на публику… публика рада. Ну, а после, в гримерке, продам тебе душу и тело За один поцелуй, только теплый, без признаков фальши. А потом новой песней весь зал накалим до предела И, спускаясь со сцены, придумаем - что будет дальше. В белой кафельной ванной, смывая штрихи макияжа Нарисуем друг другу фломастером черные перья, Но о них мы с тобой никому никогда не расскажем… Мы сыграем в любовь… и в нее хоть немного поверим. © Kamijo Говорят, что самая большая проблема артистов – плохое зрение. Вкупе с вечно больным горлом это проблема номер два. Но я почему-то не думаю ни о глазах, и вправду начинающих уже нестерпимо болеть от света софитов, ни о связках, которые пока и не думают преподносить сюрприз. Но со зрением действительно проблема, и давно, уже порядка двух лет. Как можно было сразу не заметить, и добровольно сдаться в руки замкнутого интроверта, эксплуататора и психа. Во всяком случае, я уверен, что психа. - Хватит дурака валять, ноги в руки и бегом. Ты никогда не повышаешь голос, за очень, очень редким исключением. Обычно интроверт в тебе не дает в полной мере развернуться эксплуататору, а эксплуататор удерживает от вспышек ярости психа. И работа кое-как идет на лад. …Я закуриваю, украдкой держа сигарету в пальцах, и думаю о том, что еще тогда, два года назад, стоило понять, что ужиться с тобой будет крайне тяжело, если не сказать невозможно. Извечные противоречия и споры даже в мелочах, когда в итоге Мачи и Эмиру постепенно замолкают, а последний и вовсе выходит от греха подальше, в то время, как коса находит на камень. Начинается все с того, что я повышаю голос. Ты ненавидишь какое-либо проявление эмоций, и спокойно тычешь мне в нос обидным "истеричка", вставая и собираясь уйти, пока я не бросаю тебе в спину обидное "Из-за тебя ушел Акира!" И вот тогда ты уже не можешь заставить себя не реагировать. Думая о твоей принципиальности, снисходительности Мачи, и не конфликтности Эмиру, я часто прихожу к выводу, что я тут – истерик – в этой компании явно лишний. - Я тебя долго буду ждать… а ну, выбрось. - Сейчас. - Вот да, именно сейчас. Ты уже знаешь, что выдергивать недокуренную сигарету из моих пальцев чревато последствиями, потому что меня совершенно не заботит, что играть с ожогом на пальцах тебе будет трудно. "Чертова истеричка", ты так часто обидно этим бросаешься, но сейчас странно молчишь. Вместо этого, скрестив руки на груди и слегка склонив голову, методично ждешь, пока я не начинаю давиться сигаретным дымом под таким внимательным и чертовски "заботливым" взглядом. - Камиджо. У нас саунд-чек, если ты помнишь. Концерт сегодня. Тебе же не наплевать на это, правда? - Прекрати накачивать. Я всё. – Слегка щелкнув машинально пальцами, убираю за ухо прядку волос, отходя от перил. И не оборачиваюсь, хотя знаю, что ты остался стоять там в одиночестве. По правде сказать, едва ли не единственный человек, которого я по-настоящему боюсь – ты. И когда начинается вот такое вот тихое и проникновенное, да еще и с официальным "Камиджо" вместо привычного "Юджи" - значит дело серьезно, значит, ты уже на взводе, и ничто не помешает тебе сорваться, включив психа вместо добродушного эксплуататора. Я, разумеется, понимаю, что не давал тебе права даже пальцем прикасаться к себе, но почему тогда боль в запястьях сейчас так сильно дает о себе знать, тоже не имею представления. А на улице лето. Потрясающе жаркое, но нежное. И мне страстно хочется куда-нибудь на побережье, но вместо этого я с некоторой тоской возвращаюсь в темное помещение клуба, машинально все же обернувшись и отметив, что ты идешь следом за мной. То, что я чувствую к тебе, нельзя назвать симпатией или антипатией, ты просто не даешь мне ни единого шанса стать для тебя другом. Стать им для меня. Какая там симпатия, когда поубивать друг друга хочется, просто потому, что единство и борьбу противоположностей никто и никогда не отменит. Mayu Всю жизнь я старался придерживаться простого правила – никогда не связываться с морально-неустойчивыми людьми. Лишние эмоции, непрогнозируемая реакция на то или иное событие, истерики на пустом месте… Что может быть утомительнее? Но жизнь любит посмеяться над теми, кто для себя все решил, и в неожиданный момент преподносит сюрприз. С первого взгляда я рассмотрел и оценил тебя, всю твою сущность, а в дальнейшем лишь убедился в правильности первого впечатления. В тебе всего слишком много. Слишком много быстрых движений, ненужных слов, навязчивых идей. Понадобилось не так много времени, чтобы понять, если что хорошее из нашей работы и получится, нервотрепка будет просто невыносимой. Но что-то было в тебе притягательное, какая-то удивительная искорка в глубине глаз, не позволившая вовремя отказаться и уйти. А потом все закрутилось, и с удивлением я обнаружил, что уже и не получается оставаться спокойным и равнодушным, не выходит плюнуть на все, хотя иногда так хочется. В очередной раз наблюдаю за тобой и из последних сил стараюсь подавить поднимающееся раздражение. - Я тебя долго буду ждать, - наконец выдаю мрачно. Очень хочется добавить "ваше высочество", глядя на эту гордую осанку, на застывшую позу. Но сдерживаюсь, потому что в случае с тобой от сарказма до скандала один шаг. Хуже всего то, что с кем поведешься, таким же и станешь. Постепенно я прихожу к выводу, что сам становлюсь неврастеником. И все чаще ловлю себя на мысли, что хочется протянуть вперед руки, встряхнуть тебя за плечи, сжимая до боли, и спросить: "Какого черта, Юджи, ты так себя ведешь?" Очевидно, что твое спокойствие напускное. В каждом движении чувствуется напряжение, как будто ты изо всех сил сдерживаешься, чтобы не психануть. Как обычно, назло тянешь время, не куришь, а словно мечтаешь о чем-то, и я сам не замечаю, как руки сжимаются в кулаки. Итак. Мысленно досчитать до десяти. Вдох. Спокойным, тихим голосом напомнить тебе, что у нас есть дело и не надо лишний раз разжигать конфликт на ровном месте. Выдох. А теперь не зли меня, и так немного сил осталось. Возможно, тебе надоедает ломать комедию, или чувствуешь наконец, как воздух звенит от напряжения. Выбрасываешь толком недокуренную сигарету и с независимом видом уходишь. А я провожаю тебя взглядом и почему-то думаю о том, что, мягко говоря, не по-мужски выглядит такая импульсивность, как, впрочем, и большинство твоих поступков. Хотя чему тут удивляться? Истеричка есть истеричка. Тихо вздохнув, иду за тобой и уныло размышляю, что день не задался с самого начала. То ли еще будет… Вот от чего ты такой, интересно? Почему ты не можешь вести себя нормально и сдержано? Как же трудно иметь дело с человеком настроения. "Зато никогда нескучно", - ехидно сообщает внутренний голос. Что тут скажешь, скучать с тобой, действительно, не приходится. Интересно, Юджи, а ты сам от себя не устаешь? * * * Когда я начал наблюдать за тобой украдкой, пока ты не видишь – сам не помню. Но в какой-то момент я понял, что в динамике, в движении, не важно, чем занятый, ты куда красивее, чем на самых лучших фотографиях. Потому что ни одна фотка не может поймать тот летящий порыв твоих волос, или особенный жесткий блеск глаз, например, во время нашей очередной перепалки, когда мне кажется – ты вот-вот не выдержишь и ударишь меня. Ты однажды уже сделал это, и, признаться, я был сам виноват, но проклятая гордость… Впрочем, гордости обоим не занимать. А ты все же извинился, сухо и как-то неофициально, вечером придя ко мне без звонка и предупреждения. Хотя дальше прихожей я тебя все равно не пустил. …А сейчас, снова украдкой за тобой наблюдая, глядя, как ты ходишь туда-сюда по сцене, о чем-то переговариваешься со звуковиками, настраиваешь гитару, я улыбаюсь, стараясь, чтобы ты вдруг не заметил. Вообще, это очень странные мысли, но я иногда думаю, что ты не стал бы реагировать так на меня, будь ты ко мне полностью безразличен. Правда, Маю? - Эй, Маю! Я даже вздрагиваю от голоса Мачи, который стоит посреди сцены в одних джинсах и что забавно – уже с прической и макияжем. Ты тоже явно не ожидал, потому что резко вскидываешь голову, ища источник шума. - Чего тебе? - Я не могу свои красные палочки найти. На концерте я же только ими… - Возьми рабочие, деревянные. - Нет, это ты сейчас оторвись на пару минут, и скажи мне, куда ты засунул мой рюкзак, ты же сам вещи у меня отобрал и пнул на сцену. - Юджи, дай ему его вещи. Я даже не успел заметить, как диалог переместился на меня, а ведь еще думал, что ты и не видишь, чем я занимаюсь. Оглядевшись, нахожу на спинке стула висящий на лямке рюкзак Мачи, из которого живописно торчит пара красных барабанных палочек, и передаю их драммеру, сразу же возвращаясь на свое место – одинокий стул в углу зрительного зала, за широкой металлической лестницей. - Тебе пора приводить себя в порядок. – Не поднимая головы, бросаешь мне, кажется даже не отметив, как я вообще выгляжу сейчас. - Маю, я готов давно, если ты не заметил. А вот ты еще совсем не того… - Сделай милость, помолчи. И так всегда. Ты обрубаешь меня всегда и везде, и именно в тот момент, когда я настроен на дружелюбный лад и вовсе не собираюсь ругаться. - Знаешь, что… мальчиков на побегушках затыкать будешь, когда они у тебя появятся! - А ты кто есть? Бывший мальчик на побегушках и есть. Или забыл, Юджи? У меня откровенно чешутся руки бросить все, в два прыжка подлететь к тебе и как следует приложить лицом о микшер-пульт, над которым ты склонился, как над самым дорогим и ценным. Ты частенько напоминаешь мне, кем я был еще совсем недавно. Забываешь только, что сам стоял на той же ступени, что и я, за одним исключением – не мог, да и не хотел быть обаятельным, побольше виться в гримерках групп, с которыми мы работали, побольше улыбаться, почаще напоминать свое имя. И ждать, ждать тот самый удобный момент, звездный час, когда можно будет попробовать выбиться из грязи в князи. Однако, делать это все пришлось мне, а ты теперь при каждом удобном случае меня этим попрекаешь. Сволочь. Циничная, эгоистичная сволочь. И какого черта я сейчас стою в нескольких шагах от тебя, сжимая пальцы в кулак, и смотрю, как ты отводишь длинные каштановые пряди распущенных волос за ухо – не понятно. - Ногти свои холеные сломаешь. Ваше величество. – Подняв голову и неожиданно усмехнувшись, выпрямляешься и подходишь ко мне. Как всегда, так и теперь, мне нечего тебе сказать в ответ. - Пойдем… Я тебе с макияжем помогу. Ты похож на светотехника, а никак не на гитариста вижуал-группы. - Моя бы воля… - Знаю. Я все знаю, что ты можешь мне на эту тему сказать. Ты не любишь линзы, не любишь темные тени и яркий слой помады на губах, не любишь сладкий "бабский" запах парфюма, лаков для волос, косметики… И у нас с тобой даже в этом незримое противостояние, мне то и дело кажется, что я не удержусь, находясь так близко от тебя и проводя кисточкой по губам. Особенно когда ты открываешь глаза и смотришь сквозь ресницы. …Закрыв дверь гримерной и швырнув в угол куртку, ты берешь свой белый открытый костюм, быстро переодеваясь и поворачиваясь ко мне спиной, придерживая на весу волосы. - Застегни молнию?.. * * * Не очень-то хотелось просить о помощи, но самостоятельно справиться с застежкой проблематично. Кроме того, если начну извиваться в попытке застегнуть, это комично, как минимум. Почему-то казалось, что, будучи раздраженным, ты рванешь молнию что есть силы. И теперь удивительно, что ты неторопливо тянешь ее вверх. Прикосновение холодных пальцев немного неприятное, и я отстраненно думаю, почему у тебя такие ледяные руки, учитывая, что на улице лето, да и вообще – жара кругом. "Снежная королева", - проскакивает в мыслях, пока пальцы застегивают молнию, легко касаясь кожи. Пытаюсь не вздрогнуть, но не получается. - Не бойся. Я не укушу. В ответ остается лишь усмехнуться. Знаю я тебя. Уж ты-то, Юджи, и не укусишь. Тебе только волю дай. Передергиваю плечами и спешу отстраниться. - Благодарю за помощь. - Да не за что, - равнодушно пожимаешь плечами. – Давай накраситься помогу. "И с чего ты такой добрый сегодня, а?" – хочется ответить ехидно, но я сдерживаюсь. Самая нудная для меня часть приготовлений к концерту – это макияж. Самостоятельно заниматься этим я не люблю, и был бы кто другой на твоем месте, я бы с удовольствием отдался в чужие руки. На размышления ровно пару секунд, и я согласно киваю. Ну тебя к черту, если нравится красить кого бы то ни было, пожалуйста. Если тебе так хочется. …Кисточка скользит по лицу в ловких руках, и я невольно ловлю себя на мысли, что это даже приятно. Приоткрыв глаза, вижу, что ты улыбаешься. Знаешь, у тебя очень красивая улыбка, если не задумываться, чему именно ты радуешься. - И почему лыбимся? – Не выдерживаю и интересуюсь причиной приподнятого настроения. - Знаешь, Маю, когда молчишь, ты истинное золото, - еще шире улыбаешься ты. И у меня появляется желание, что есть силы вцепиться в эту белую шею, оставляя синяки, чтобы кто-то не веселился на ровном месте. Медленно вдохнув и выдохнув, я мысленно приказываю себе успокоиться и не поддаваться неконтролируемым вспышкам гнева. В конце концов, ничего плохого ты не сделал. А бросаться на людей просто так, без повода, это настоящая неврастения. - Ты тоже. Так что, будь добр, заткнись. Не так-то просто подавить всплеск неконтролируемого гнева, но я хорошо справляюсь с этим и мысленно хвалю себя. Ты же как-то криво усмехаешься, и я предпочитаю закрыть глаза, чтобы не видеть твою физиономию. Удивительная вещь. Черты твоего лица настолько правильные, что впору восхититься. Редкая ситуация, когда человек настолько хорош, что почти не к чему придраться. И, в то же время, ты кажешься мне каким-то незапоминающимся. Вроде все красиво, да только как-то неинтересно. Впрочем, наверное, это лишь мое мнение. Большинство окружающих не надышится на тебя, нахваливая и любуясь. - Готово. Только теперь я непроизвольно выдыхаю, даже не задумываясь, почему замер и не дышал, пока ты делал мне макияж. Взглянув зеркало, одобрительно киваю головой. Надо признать, если человек в чем-то мастер, тут упрекнуть не в чем. Все же следует быть справедливым даже к тем, кто тебе не нравится. - Спасибо, - считаю должным поблагодарить. Но ты не удостаиваешь меня ответом и направляешься к выходу, взмахнув волосами, оставив за собой шлейф парфюма. Что-то есть в тебе волнующее. Неуловимо женственное. Что-то, заставляющее засматриваться вопреки моей неприязни. И, надо признать, достаточно часто я ловлю себя на мысли, что любуюсь твоими потрясающими волосами, этой невиданной роскошью. Нет, мои чувства – не зависть, это именно восхищение. Самое настоящее. Вздохнув, я ругаю себя за неуместные мысли. Нашел, о чем лишний раз думать – о главной головной боли всех последних лет. Мотнув головой, словно пытаясь прогнать навязчивые идеи об утомительном коллеге, я направляюсь к выходу, невольно глянув в зеркало еще раз. Все же молодец ты, что ни говори. Макияж получился выше всяких похвал. * * * - Ты куда бежишь? Едва не столкнувшись с Эмиру, который, уже будучи в концертном костюме, вышел перекурить последний раз перед саунд-чеком, хватаю его за локти, пытаясь удержать равновесие. Надо признать, налетел я на него мощно, да так, словно удирал, по меньшей мере, от дюжины чертей. На деле же – всего лишь от тебя. - От Маю, что ли, бежишь, лидер-сан? - С чего ты взял? - А ты с такими ошалевшими глазами только от него бываешь. Тихо усмехнувшись и невольно переведя дух, чуть мотаю головой, жестом отказываясь от протянутой басистом сигареты. И вовсе не потому что ты запретил. В чем-то Эмиру прав – я же действительно дал деру из гримерки, как всегда трусливо поджав хвост. Странное дело, наедине с тобой я могу оставаться не дольше двадцати минут, в то время как в компании это время сокращается еще вдвое. Мы друг друга не выносим, это общепризнанный факт, но каждый раз в редкий выходной день я невыносимо скучаю не по флегматичному милому Мачи, с которым у нас полная гармония, и не по доброжелательному Эмиру – я скучаю именно по тебе. - Тебе не кажется, что он меня презирает? – опираясь о поручни ограждения зала, вяло наблюдаю, как проверяют огни рампы, и признаться, от этой мельтешни уже побаливают глаза. - Презирает? Не-ет. Презирать он может, ну, например, вон его. – Эмиру дергает подбородком в сторону кого-то из стафа. – Или арендатора клуба. Или нашего менеджера. Словом, кого-то, кто ему, собственно, до лампочки, и эмоций никаких не вызывает. - А я вызываю? - Между вами разрядом шарахает, сам знаешь. Но если бы ты чуть открыл глаза… Эмиру откровенничает редко. Практически никогда. И то, что он говорит сейчас, если не изумляет меня, то, как минимум, заставляет задуматься. Хотя верно ведь говорят, что со стороны всегда виднее. - И что бы я увидел? Злобное, психованное, замкнутое создание, с которым мы на пару тянем лямку? - Он тобой восхищается, Юджи. Совершенно искренне. Только показать не умеет. И все его придирки к тебе – не более чем желание сделать тебя идеальным. В его глазах. - Брось… - Как хочешь. Но поверь, это очень заметно. Машинально оглянувшись и заметив, как ты поднимаешься на сцену, уже с собранными вверх волосами, беря свою ненаглядную гитару, мне хочется спросить у тебя, правда ли все, что говорит Эмиру? Но я тебя слишком хорошо знаю – ты либо язык себе откусишь, либо посмеешься в очередной раз, если я обращусь к тебе с таким вопросом. Посмотрев на меня с высоты сцены – сверху вниз – ты чуть усмехаешься, но это какая-то угрюмая усмешка. И я внезапно понимаю, что по-настоящему ты улыбаешься только на концертах, и почему-то всегда именно тогда, когда я в каком-то порыве подхожу к тебе, иногда касаясь твоего плеча и длинных волос. Вот тогда на твоем лице появляется искренняя улыбка, и ты становишься почти красивым. Я говорю "почти", потому что тебя отнюдь нельзя назвать красавцем, но я почему-то не то, что не замечаю этого – я напротив слишком долго смотрю на тебя, на твою чрезмерную чуть болезненную худобу, узкие плечи, руки и очень длинные пальцы, резковато сжимающие гитарный гриф. Хотя играешь ты мягко и плавно, совсем не так, как в моем представлении мог бы играть человек с твоим-то характером. А может быть, я просто не знаю тебя? Перекинув волосы на одно плечо, я вижу, как зал медленно погружается в темноту, и единственный луч прожектора сейчас направлен на тебя, в круге света ты выводишь вступление Solitude, Эмиру из зала вступает следом, стоя в нескольких шагах от меня. Но я слушаю не его, я слушаю тебя и только тебя, и почему-то в эту минуту ты смотришь не привычно куда-то в противоположную от сцены стену зала, и не на струны гитары – ты смотришь мне в глаза, а уголки губ чуть подрагивают, будто ты хочешь улыбнуться. Если бы я знал тебя меньше, я бы верил, что это улыбка. Но за последние два года ты приучил меня ждать в любом случае от людей худшего, хотя я до сих пор не понимаю, почему оставил в группе тебя, а не Аки. Аки, который был покладистым и спокойным, со всем соглашался и не выносил только одного – соперничества. Наверное, это-то меня и подкупило в тебе, Маю… Тебе же плевать на любую конкуренцию, плевать на то, лучше ты или хуже кого-то. Когда в твоих руках гитара, ты идеален, и никого, пусть даже играющего лучше и виртуознее рядом с тобой просто нет. Просто есть ты, и есть твоя музыка, а она важнее всего на свете. Важнее даже нашей взаимной неприязни странным образом граничащей с маниакальной одержимостью друг другом. И полным контролем с обеих сторон – ты не дашь мне шагу ступить в сторону, я же ревностно слежу, как бы кто не подобрался к тебе. Зачем?.. Я не знаю, зачем. Так же, как не знаю сейчас, почему не могу оторвать от тебя взгляд, и почему мне кажется, что в этом зале ты играешь мелодию Одиночества только мне одному.