Победитель получает всё

Mayu Неприятно признаваться себе, но я немного пугаюсь, когда ты смотришь на меня вот так, когда следишь неотрывно. Слабая полуулыбка и как будто затуманенные глаза не проведут – ты не задумался о чем-то постороннем, ты внимательно наблюдаешь за мной. Не первый раз я вижу этот взгляд и вновь ловлю себя на уже привычных ощущениях, которые он вызывает. Словно глубоко в душе натягивается струна, дрожит и вибрирует. Странное чувство, странное и непонятное. А еще не дает покоя навязчивая мысль о том, насколько ты все же красив. "Нашел, о чем думать. Что еще себе вообразишь?" - с раздражением одергиваю сам себя и невольно передергиваю плечами. Медленно перебирая струны, я отворачиваюсь, делая вид, что просто засмотрелся на что-то в глубине сцены. Но даже спиной чувствую, что за мной следят, и ни одно мое движение не остается без внимания. О чем ты сейчас думаешь, Юджи? …Только лишь во время концертов мы можем сосуществовать с тобой в мире. Наверное, есть в этом что-то символичное, когда два человека, на дух не переносящие друг друга, в один определенный момент начинают звучать в унисон. И речь идет не только, да и не столько, о музыке, нет. В такие минуты мне кажется, что на свете не найти человека ближе мне, чем ты. Хотя тут же я пресекаю подобные размышления. Не хватало еще… Но против истины не попрешь. Наблюдая сейчас за тобой, я в очередной раз признаю, насколько ты хорош в образе. Это твоя стихия, и на сцене ты на своем месте. Иногда мне чудится, что мы с тобой лишь вдвоем, и нет ни Мачи, ни Эмиру, ни сотен человек в зале. Есть только ты и я, твой голос и моя игра. А еще кажется, что ты чувствуешь то же самое. Но, впрочем, волшебство рассеивается, стоит отзвучать последним аккордам. И я снова ловлю себя на том, что меня раздражает слащавый тон, которым ты разговариваешь с публикой – убил бы! – и некоторые твои более чем женственные жесты, и еще много чего. Список почти бесконечен. "Пора задуматься о том, где настоящие чувства, а где видимость, на сцене или за ее пределами…" – проскакивает на периферии сознания мысль, когда снова обнаруживаю, что неизвестно какую песню по счету я пялюсь на тебя во все глаза и как-то совсем по-детски восхищаюсь. Вот оно – состояние эйфории, самое настоящее безмятежное блаженство, легкость и радость. В этот миг мне даже как-то странно осознавать, что сказка долго не продлится, и буквально через час между нами продолжится старая утомительная, но такая неизбежная война. Хочется даже спросить тебя: "А вдруг можно как-то по-другому?.." Но здравый смысл услужливо подсказывает, что если я не хочу получить очередную порцию ехидных насмешек, лучше свои нелогичные мысли держать при себе. Я смотрю на тебя, ловлю каждое движение и вслушиваюсь в каждое слово. "Безукоризненно", - единственная оценка, которую могу дать тебе. Только никогда не озвучу ее. Наоборот, после концерта, как обычно, будет очередной "разбор полетов", работа над ошибками, в течение которой я буду указывать на твои промахи, сам не понимая, зачем так усердствую в поисках болевых точек. Хотя о чем это я? Тебе полезно слышать иногда, что не такой уж ты великолепный звездный мальчик, как сам о себе думаешь. И так цену себе набиваешь больше некуда. Однако все это будет после, а пока я наблюдаю за тобой, непроизвольно улыбаясь, когда неожиданно наши взгляды встречаются. Поспешно отвожу глаза, отмечая с досадой, что выражение моего лица сейчас, как минимум, довольное и глупое, и уж теперь ты наверняка это заметил. Но даже если и так, то что? Мало ли, что может привидеться. Усмехнувшись, снова поворачиваюсь к тебе и смотрю с вызовом, стараясь вложить в свой взгляд как можно больше издевки: "Тебе померещилось, Юджи. Не обольщайся". Kamijo И снова тот самый ослепляющий свет рампы, по мнению врачей, имеющий свойство выжигать сетчатку. Но я об этом не думаю, по совести сказать, никогда особо не думал. И гораздо сильнее слепят меня не эти яркие брызги света – а твой взгляд, когда мы случайно переглядываемся. Вроде бы действительно случайно, но почему тогда весь концерт, так или иначе, я старался быть ближе к тебе, а ты, словно сговорившись, оказывался рядом со мной настолько близко, что я чувствовал запах твоих духов. Агрессивный мужской запах, я даже название наизусть затвердил, хотя в отрыве от тебя мне этот парфюм никогда не нравился. Eternity. Вечность. В этом что-то есть, Маю, правда? Уж не намек ли, что ты решил остаться в моей жизни навсегда? Голос дрожит, срывается, и я понимаю, что это неправильно, но почему-то именно сейчас, в эту минуту, на этом концерте мне кажется, что он должен звучать именно так – с надрывом, импульсивно, с едва заметным отчаянием. И я упал бы на колени, чувствуя порыв, но вместо этого почему-то, резко повернувшись на месте так, что веер завитых волос взлетел и снова опустился на плечи, иду к тебе, на твой край сцены. Ты снова вскидываешь голову, глядя мне в глаза, на этот раз уже совсем близко. Еще несколько шагов, и я прикасаюсь к твоему плечу, с силой дернув к себе и обняв одной рукой, прильнув головой к твоей шее. Голос звучит чуть глуше, я чувствую, как по твоей коже проходит ток… чего? Отвращения или волнения? Ты, разумеется, продолжаешь играть, только чуть поведя подбородком от меня, но я готов поклясться, что ты сделал это машинально. На самом же деле тебе хотелось повернуть голову в обратную сторону и уткнуться в мои волосы… Секунды тянутся словно вечность, в ушах стоит гул и свист. Крепче прижавшись к тебе, я слегка поднимаю голову, чувствую твой запах в мягких волосах. И не понимаю, как такое возможно, почему к человеку, которого мне порой хочется прибить, выгнать, накричать или оскорбить, сейчас, на сцене меня тянет как магнитом. Может быть, потому что на сцене ты такой, какой есть, не прячущийся за маской то бездушности, то нервного деспотизма, то еще чего-то. Я не знаю, играю ли я, нужно ли мне то, что происходит между нами, но до сегодняшнего концерта эти мысли удавалось сдерживать. Больше – нет. - Юджи… отпусти… Два слова, а голос твой я не узнаю. Такой мягкий, тихий, чуть хриплый. Ты никогда таким тоном со мной не говорил, и мне чудятся сейчас в твоем голосе нотки даже какого-то страха. Покорно отпустив тебя, сразу же ухожу, как сбегаю, в центр сцены, уговаривая себя, что ничего не случилось. …Кажется, в одном месте я спутал и забыл слова, но думать об этом буду потом, сейчас не до того. Ослепляющий свет бьет в глаза, я ничего не вижу перед собой, кроме живого рукоплескания, и не чувствую ничего, кроме твоего запаха, он словно кружит вокруг меня, сжимая тисками, заставляя задыхаться. И я хочу задохнуться, мне впервые в жизни настолько близок стал другой человек, хотя я его просто обнял. Тебя обнял. И что будет сейчас, после того, как мы уйдем за кулисы, я пока не думаю, хотя уже самое время. Едва уйдя со сцены, я тут же прислоняюсь к какой-то стенке рядом с кулисами, откинув слегка назад голову, и закрываю глаза, чувствуя в теле невероятную легкость. Такая легкость обычно бывает после хорошего секса, либо после долгих танцев, когда тело, кажется, невесомое и само управляет собой, а я будто вне его, где-то рядом. - Камиджо, тебе плохо? Приоткрыв глаза и вяло улыбнувшись, отрицательно мотаю головой на вопрос тревожно держащего меня за плечи Мачи. - Нет, мне очень хорошо. - Уверен?.. Кивнув, мягко убираю руки драммера со своих плеч, начав массировать виски кончиками пальцев, и только тут замечаю тебя, стоящего буквально в нескольких шагах от меня. Гитару ты уже снял и отдал стафу, и нервно теребишь в пальцах не прикуренную сигарету, неловко ее сломав и тут же доставая другую. У меня ощущение, что весь шум вокруг в мгновение ока прекращается, а в ушах звенит тишина. И мне так странно, Маю… Странно видеть тебя сейчас не таким, каким ты обычно бываешь после концерта. А каким-то растерянным, приторможенным и словно задумчивым. Боюсь, как бы я не старался, но воспринимать тебя прежним эгоистично-бездушным существом я уже никогда не смогу. Мне ни капли не страшно, когда ты все-таки подходишь ко мне, медленно и как-то устало опершись рукой в стену, прямо на одном уровне с моей головой, оказавшись близко. Глаза, и так очень темные, сейчас словно бы почернели еще больше и яростно сверкают в полутьме, а на ободке сигареты, который ты сильно затягиваешься, остается след бордовой помады. Сейчас я готов даже к тому, что тебе захочется меня ударить. Я этого почти жду. И молча смотрю на тебя в ответ, принимая вызов. Но такая игра в гляделки не может тянуться долго, кто-то один непременно отведет взгляд первым. И это буду не я. - Ты соображаешь, что делаешь?.. - Вполне. - И сказать ничего не хочешь мне? Пристальный взгляд сквозь дым твоей сигареты, я невольно смотрю на твои губы. Они едва заметно дрожат. - Может быть нам стоит поговорить. И на этот раз ты будешь слушать. * * * "Вдохнуть, выдохнуть. Успокоиться, не психовать". Повторив это, как мантру, несколько раз, прихожу к выводу, что эффект достигнут. Меня уже даже почти не трясет. "Что, черт возьми, это было?" – хочется поинтересоваться в голос, даже заорать. И в этот раз не на тебя, дорогой мой Юджи. Я уже давно привык к идиотским выходкам любого рода в твоем исполнении. Все ясно, как божий день. Твоему взбалмошному величеству захотелось эпатировать публику, и ты не придумал ничего лучше, чем повиснуть на мне. Но свой вопрос я хочу задать самому себе. Что это за реакция такая? Что за новости – замирать и не дышать в твоих объятиях. Тело что-то перепутало, впрочем, как и мозги. Только сейчас замечаю, что сигарета сломалась. Прекрасно, вот и покурили. Спасибо, хоть не последняя. Поднимаю глаза и смотрю прямо на тебя. Странный взгляд из-под полуопущенных ресниц, и опять непонятно, о чем ты думаешь. А я снова чувствую раздражение из-за того, что не понимаю тебя, сержусь из-за этого, а от того, что сержусь, злюсь еще больше. И на себя, и на тебя. Какой-то замкнутый круг… Делаю шаг к тебе и всем своим видом хочу показать – никуда ты от меня не денешься, дорогой, пока не объяснишься. И не пообещаешь больше так не делать. Никогда. - Может быть, нам стоит поговорить. И на этот раз ты будешь слушать. Едко усмехаюсь в ответ. Как страшно, Юджи. Я уже почти боюсь. Слушать тебя или нет – мне решать. Только если до этих слов мне хотелось за шиворот тебя схватить и вытрусить признание, что за сумасшедшая идея взбрела в твою больную голову, то теперь – нет. Теперь желание одно – развернуться и уйти. Просто так, назло, из вредности, называй, как хочешь. И объяснения твои мне на хер не нужны. - Я бы с удовольствием послушал, - стараюсь, чтобы голос не дрожал от гнева, и потому говорить приходится фактически сквозь зубы. – Интересно ведь узнать, как ты объяснишь всплески собственной дурости. Да только время жалко тратить. Наши лица совсем близко, и я пристально всматриваюсь в твои глаза. Кто сказал, что по ним можно что-то прочитать? Я вот сейчас ничего не понимаю и ни единой эмоции не могу выделить. - По-моему, кто-то просто пытается убежать, - негромко произносишь ты, глядя с вызовом, и я демонстративно фыркаю. - От тебя, что ли? - От себя. А вот это уже слишком. Ярость поднимается в душе, но хуже не это. Неожиданно приходит мысль, что отчасти так и есть. А в тайне я мечтаю лишь об одном – унести отсюда ноги поскорей, от тебя, от этого странного взгляда и от твоих объяснений по возможности тоже. Тело отреагировало раньше, чем голова сообразила, и фактически я очнулся через долю секунды, понимая, что наделал. Согнувшись пополам и держась за живот, ты пытаешься откашляться. Удар получился неожиданно сильным, видно вложил я в него всю накопившуюся злость, помноженную на негодование. А ты и не ожидал такого поворота. Или ожидал, но не столь неожиданно. - Маю, ты охренел?! Что ты творишь?! Сильные руки оттаскивают меня от тебя, как будто я собирался продолжать драку. Хотя откуда Эмиру знать, что творится в моей голове? - Охренел не я. Охренел наш лидер-сан. Решил, что все ему дозволено. - Что дозволено? Что он сделал-то? Наш басист искренне негодует и смотрит на меня ошалевшими глазами. - Вот пусть он тебе и расскажет. Если сможет. Я вырываюсь из его рук и ловлю себя на мысли, что курить хочется неимоверно. Только сигарета отправилась на пол, а я и не заметил. Ты медленно приходишь в себя и глядишь исподлобья. Смело смотрю в твои глаза и в очередной раз удивляюсь. Твое лицо не выражает ни злости, ни обиды, ни даже упрека. Ты смотришь на меня… спокойно? И по спине пробегают неприятные мурашки от осознания, что я медленно, но верно я схожу с ума, бросаюсь на людей и веду себя неадекватно. Хотя кто первый начал, спрашивается?.. Отмахнувшись не столько от тебя, сколько от своих мыслей, и благоразумно решив разобраться с самим собой попозже, решительно направляюсь в сторону гримерки, бросив напоследок: - Чтобы это было в первый и последний раз. Надеюсь, Юджи, тебе хватит ума не лезть ко мне сегодня. * * * Я действительно ожидал удара от тебя, но не думал, что он будет таким сильным. Либо все-таки в глубине души, как дурак, верил, что духу и смелости тронуть меня у тебя не хватит. Наивный идиот, давно пора бы запомнить, что люди не меняются. А уж от того что я один раз тебя обнял при большом скоплении народа – ты не изменишься в одночасье и подавно. Пока Эмиру зачем-то держит тебя за локти, Мачи подходит ко мне, в этот раз даже не спрашивая, плохо мне или хорошо, и так, видимо, все с лихвой видя на моем бледном до зелени лице. - Маю, хочешь на ком-то сорваться – сходи, нажрись в бар, найди себе крайнего, и бей морду ему. Нашел тоже, кому врезать… - Тихо ворча, драммер мягко берет меня под руку и старается увести переодеваться. Ему удается это с трудом, потому что я неотрывно смотрю на тебя, и странно – но не могу сердиться или злиться. Единственное, что, наверное, отражается в моих глазах, так это немой вопрос и искра какого-то удивления. Я до сих пор не привык отвечать ударом на удар, и уж тем более получать удары от того, к кому только что проявил эмоции. Такое обтекаемое выражение, правда? Даже мысли текут в заданном порядке – "проявление эмоций", а не "просто потому что он нравится мне так, что заходится сердце". Впрочем, сейчас-то сердце, кажется, и правда заходится. Во всяком случае, восстановить сбитое дыхание так просто на раз два не получается, что-то стоит комком в груди, давит и не дает делать вздох без кашля. Я все время чувствую руку Мачи, который стоит за моей спиной, готовый поймать в любой момент, стоит мне пошатнуться. Но я давлю в себе кашель, мелко, рвано вдыхая воздух, сбрасывая концертный костюм и кое-как завязывая узлом волосы. Ты переодеваешься, вернее, уже переоделся в нескольких шагах от меня, краем глаза я вижу, как ты истово аккуратно застегнул чехол с костюмом, заколол волосы и перекинул через плечо сумку. Еще минута и ты уйдешь, как обычно даже не взглянув на меня. Все как обычно, и это ведь даже не первый раз, когда ты поднял на меня руку. Но все прошлые были без свидетелей, только наедине между нами, и тогда не было того, что душит меня сейчас и заставляет дрожать твои руки, когда ты снова закуриваешь прямо в гримерке. Человек ведь курит в двух случаях – или когда нервничает, или когда скучно. Почему-то мне не кажется, что сейчас тебе скучно, Маю… Такой длинный и бесконечный день вымотал меня настолько, что я забыл об очередной гостинице, такой обыкновенной и незапоминающейся в череде идущего полным ходом турне. Так хочется сейчас оказаться дома, в Токио, привычно упасть на огромный диван в гостиной, уткнуться в подушку и проспать часов двадцать с выключенным телефоном и задвинутыми шторами на окнах. Но этот вариант нереален – в Осаке у нас только одна ночь, завтра новая дорога, новый город, новый клуб и новый концерт. Только я не знаю, какой завтра будет день, и как я вообще переживу эту ночь. Застегнув джинсы и кое-как запихнув костюм в чехол, я слегка вздрагиваю от резкого хлопка двери. Ты ушел, не сказав никому ни слова. Так привычно… Но в груди совсем даже непривычно заныло, потому что я уже знаю, что сегодня ты напьешься в баре при гостинице, и в номер тебя отволокут Эмиру с Мачи, или кто-то из нашего стафа, а утром тебе будет настолько все равно на то, что было вчера, что я могу не волноваться – ты больше об этой ситуации со мной на сцене даже не будешь вспоминать. От этого непривычно горько, настолько горько, что мне самому хочется сейчас купить бутылку виски, снять кого-нибудь и запереться в номере. - Как ты? – Мачи берет мою сумку, закинув себе на плечо, кажется, что ему это не стоит никаких усилий. – Пойдем, я тебе помогу, до номера хотя бы. Он, кажется, сильно ударил… - Пустяки. Я не хрустальный же, да? - Знаешь, напрасно ты его злишь. - Я не злил. Я просто захотел это сделать. Мачи еще не снял линзы, и его очень светлые серые глаза смотрят испытующе. Мне кажется, он все понимает. - "Просто"? Юджи, это звучит так же глупо, если бы ты решил "просто" кинуться с моста, чтобы посмотреть, как это делается. Резко повернувшись и снова охнув от давшего себя знать твоего удара, я забираю у барабанщика с плеча свою сумку, улыбнувшись. Всегда и везде главное – улыбаться. Даже когда на душе не то что кошки, а вообще неизвестный науке зверь скребется. - Все будет нормально. Меня просто понесло, как обычно, понимаешь? А Маю снова решил, что я посягаю на его, черт побери, репутацию. Все в порядке, поехали. Эмиру задумчиво выходит за нами следом, машинально зацепив забытую тобой пачку сигарет со стола. Что бы ты забыл сигареты… Не иначе, как и правда нервничаешь больше обычного, и из-за кого – из-за меня. Смешно. …Номера у нас у всех одинаковые, через один по четной стороне. И все на солнечную сторону, по утрам это будит не хуже будильника. Конечно, если не глушить всю ночь дешевый виски или еще что похуже. Я принимаю душ, переодеваюсь, и по совести сказать, не жду совершенно никого, чувствуя себя отвратительно. Еще бы не отвратительно, если засветили кулаком в живот после концерта. Гадкие мысли, я хожу по комнате туда-сюда, стараясь успокоиться, а главное – согреться. Можно, конечно, лечь в постель, выключить свет и попытаться отдохнуть от всего, забыть, задвинуть подальше и мои неожиданно всколыхнувшиеся эмоции, и твою такую болезненную близость ко мне. Но я вместо этого думаю о таких вещах, о которых прежде если и думал, то лишь со смехом и иронией. Например, о том, что у нас бы все равно ничего никогда не получилось, если бы мы вдруг рискнули. Ты кидался по-первости знакомства ехидными намеками, впрочем, довольно беззлобными, но я никогда и не скрывал своих отношений с мужчинами. Хотя вряд ли это можно назвать отношениями, поэтому даже однажды сорвавшееся с твоих губ обидное "шлюха" не сильно меня задело. Задело другое – почему тебе вообще есть дело и интерес до моей личной жизни. Кашляя и стараясь дышать максимально ровно, я вздрагиваю от резкого официального стука в дверь – так стучит только обслуживание, ни Мачи, ни Эмиру не стали бы столь нагло ко мне ломиться. За дверью официант из бара внизу - не самый лучший, надо сказать, бар, впрочем, как и гостиница. И то, что он говорит, вполне тривиально, мало ли набравшихся постояльцев в конце рабочего дня, которые не в состоянии дойти до номера своими ногами? Особенность только в том, что в этот раз дойти до номера не в состоянии ты, и меня, как лидера группы, почему-то поставили об этом в известность. Почему меня, а не хотя бы нашего менеджера, я уже не думаю. Едва утихнувший было кашель сейчас возвращается вновь и с новой силой, когда, скинув халат и снова переодевшись в первое попавшееся, я иду вниз, то и дело прикладывая ладонь к груди. Если не пройдет, лайв завтра будет тяжелым, и ты снова будешь орать на меня, если конечно тебе позволит трещавшая по швам голова. А если ты пьян так, как мне расписали – трещать она у тебя будет не утром, а уже через пару часов. Маю-Маю… ну какого же черта ты делаешь? Почему нельзя жить как все нормальные люди, ну или слегка не нормальные, но все-таки отдающие себе отчет в действиях? Если бы ты действительно хотел забыться – ты ушел бы напиваться на улицу, подальше отсюда, чтобы ни я, ни наши ребята об этом не узнали раньше утра. Но ты засел внизу, наотрез отказался идти, потребовал к себе меня, да еще и наорал, кажется, на персонал. Какое же ты дитя. Опустив руку тебе на плечо, я слегка сжимаю пальцы, потеребив тебя за рубашку. - Ну, радость моя, я тут. Ты же хотел меня видеть? Правда, не уверен, что смогу отвести тебя в номер, но мы можем очень постараться. Ты поднимаешь голову, глядя на меня странно погасшими глазами, в которых тогда, после концерта за кулисами, горел такой живой гневный огонь. Ты все потушил. И не сделаешь мне сейчас ничего, даже узлом я тебя завяжи. Мне тяжело видеть твое безволие, тяжело быть свидетелем твоего стремления оторваться как можно дальше от статуса "человек, друг, товарищ", и то, как ты смеешься, вяло тихо смеешься на все мои слова. …Будь на моем месте любой другой человек, он бы и пальцем не пошевелил ради тебя сейчас, особенно после двух лет взаимных общих претензий, жалкого подобия драк и неприязни. Я не пытаюсь себя обелить или возвысить, просто так легче думать, какого черта я делаю в твоем номере – точном близнеце моего – сидя на краю постели, куда тебя сбросили, как непосильную ношу, и чуть убирая с твоего лица спутанные длинные каштановые пряди волос, замечая, что ты не спишь и смотришь перед собой, вцепившись пальцами в подушку. Какого черта я тут делаю, я не могу сказать даже себе. По-хорошему мне бы бежать от тебя, а я думаю только о том, где бы и у кого в этой гостинице достать аспирин.