The one who sees it all

*Несколько лет назад* Ночь, холодно. По темному пустому шоссе медленно, засунув руки в карманы выцветшей синей толстовки, шел парень. Шел, слегка пошатываясь, глядя прямо перед собой пустыми зелеными глазами. Четырнадцатилетний, совсем еще мальчишка, с вечным клеймом, выжженным у него на душе бессердечной судьбой. Выживший. Темно-рыжие волосы чуть колыхались от ходьбы, хоть ночь была и безветренной, придавая четко очерченному луной силуэту некую дымчатость, нереальность. Казалось, стоит моргнуть, и мальчик исчезнет, растворившись во тьме не освещаемой ни единым фонарем дороги. Но он шел. Ноги в стоптанных кроссовках делали шаг за шагом, чуть задевая носками ребристый асфальт, грозясь запнуться по-настоящему и уронить своего обладателя. Но того это не заботило. Мертвый взгляд был уперт в одну точку, тонкие бескровные губы поджаты. Выживший. Быть единственным живым из города, полного мертвецов, вовсе не удача и не подарок судьбы. Это ад, кромешный и безмолвный, наполненный нескончаемой болью, в который парня закинули против его воли и без его вины. На его глазах, охваченные агонией, умирали родные, друзья, и просто знакомые и незнакомые люди. Страшная эпидемия, невесть откуда взявшаяся в их городе, унесла жизни нескольких тысяч людей прежде, чем кто-то успел хоть что-то понять. Неумолимая, она поглощала разум людей вечным безумием, а затем разъедала изнутри. Целый город за считанные дни стал призраком. И только его болезнь почему-то не коснулась. Он был рядом, смотрел широко распахнутыми в ужасе глазами, как один за другим падали на землю люди, всего минуту назад улыбавшиеся погожему дню, как из их тел изливалась темная вязкая жидкость, которая никак не могла быть кровью. Он смотрел. И ждал. Каждую минуту ждал смерти. Но выжил. В голове судорожно мелькали тысячи мыслей, но лишь одна была четкой, ясной, выжигая остатки души неоновым светом: Зачем? Зачем он выжил? Почему не умер вместе со всеми?! И никто не мог ответить на этот вопрос. Да ответ был и не важен. Уже ничто не было для него важно. Всего в одно мгновение жизнь, некогда яркая и цветная, стала глухой черной бездной, не внушавшей ничего, кроме усталого, равнодушного отвращения к ней… и к самому себе. Отвратительно живому, отвратительно не нужному. Да, не нужному, ведь даже Смерти он, как оказалось, совершенно не нужен… В этот город Марк забрел совершенно случайно. Просто шел по единственной известной дороге, мечтая уйти, сбежать от родного города как можно дальше, настолько, насколько возможно. Мечтая оказаться там, где его не знает никто, где на него не будут смотреть насквозь фальшивыми сочувственными взглядами, щедрой рукой высыпая соль на саднящий ожог на сердце. И он шел, упрямо, не позволяя себе падать на землю. Он ухватился за это желание, как за последнюю соломинку, чтобы не потеряться в непроглядной тьме апатии. Он был противен сам себе. Даже смерть он не рассматривал как вариант. Быть может, будь он чуть храбрее… Но Марк был трусом. Он ненавидел жизнь и боялся смерти. И за этот страх он тоже себя ненавидел. И город, случайно попавшийся на его пути, был ему столь же противен. В окнах домов горел свет, ослепительно яркий, режущий успевшие за ночь привыкнуть к тьме глаза. И на его фоне мелькали люди. До одури живые и счастливые. Марк не хотел их видеть. В глаза бросилась ограда парка. Толком не зная, зачем, парень свернул туда, прошел по узким аллеям, миновав горящие фонари. Один не горел. Под ним, сложив руки на коленях и глядя вперед таким же пустым, как у Марка, взглядом блеклых голубых глаз, сидела девочка. Совсем малышка, лет восьми на вид. В обвисшей, порванной в некоторых местах, слегка великоватой ей пижаме, чуть сгорбив спину. И Марк почувствовал ее состояние. Ту же апатию, то же отвращение. Такое сходство завораживало, и парень сел рядом с ней, погружаясь в оглушающую тишину парка. Было тихо и очень гулко. Тишина уже начинала давить на нервы, как вдруг внезапный порыв ветра сдул ее в сторону, растрепав по пути тонкие светлые волосы девочки, и заставив ее поджать под себя босые ноги. Ни единый мускул не дрогнул в ее лице, но Марка захватил почти могильный холод, и он, повинуясь порыву неизвестно откуда взявшейся жалости, стянул с себя толстовку и накинул ей на плечи. Девочка даже не пошевелилась. Казалось, она не заметила ни присутствия Марка, ни ветра, ни кофты. Для нее ничего не существовало в этот момент, как не существовало для Марка полчаса назад, когда он брел по темному шоссе. Осознание этого внезапно пробило током. Острое, как меч, ощущение единства прочно засело в груди, как застрявший там осколок. Опустив глаза, он увидел тонкую, едва заметную серебряную нить, тянущуюся из его груди и опутывающую все его тело. Не стесняющая движения и вовсе не ощутимая, но дарившая удивительное чувство облегчения. Проследив взглядом конец, Марк увидел, что та опутывает тонкое запястье девочки, уходя дальше и скрываясь под широким рукавом пижамы. Вид тончайшей серебряной нити на бледной коже заворожил парня, и когда девочка вдруг заговорила, он вздрогнул. — Вот как… — сказала она неожиданно низковатым и хриплым голосом. Всего два брошенных слова, и Марк вдруг осознал, что понимает, о чем она, без каких-либо дополнительных объяснений. — Я Тресс. — Марк, — кивнул в ответ парень. — Идем? — спросила девочка после непродолжительной паузы, так и не посмотрев на него. — Конечно. *Два года спустя* Ее лихорадило. Лоб горел, пот стекал прозрачными каплями по лицу, а тело дрожало в ознобе. На ресницах закрытых глаз дрожали слезы, которые Марк видел впервые. Она никогда не плакала. Меняя ей компрессы на лбу, парень проклинал себя. Ну что ему стоило хоть немного настоять на своем? Ледяной ветер, жестокий, как и каждую зиму, насквозь продувал старый, давно заброшенный дом, единственный, который удалось найти. В этом городке, в этом чертовом городке, в который они с Тресс пришли всего неделю назад, заброшенные дома сносились, и сейчас Марк лично ненавидел каждого, кто отвечал за эту процедуру. Ведь, быть может, ему удалось бы найти более теплое пристанище. Неудивительно, что в этой продуваемой всеми ветрами конуре Тресс простудилась, схватив заодно и сезонный грипп. Укутывая девочку всем, чем только было можно, Марк с беспокойством вглядывался в ее лицо. Ему было страшно, безумно страшно. А вдруг он потеряет ее? За то время, пока они почти бесцельно бродили по городам, ни в одном из которых они не задерживались дольше двух недель, Тресс стала для него всем. Она заняла главное место в его душе, как оказалось, не такой уж и мертвой, и подарила ему новый смысл жизни: быть с ней, оберегать ее. Невероятно серьезная, равнодушная ко всему, с все бледнеющими голубыми глазами и таким нежным, хрупким телом — он восхищался ею, ее силой, спрятанной в такой ломкой оболочке. От нее Марк узнал о Тьме, окружавшей весь мир, и о ее порождениях — тварях, которых видят лишь те, кого называют глядящими. А он, Марк — носитель, связанный с ней ментальными узами. Тресс никогда не вдавалась в подробности, как и не объясняла, откуда она сама это знает, но Марку, честно говоря, было наплевать. Его вообще устраивало все, что касалось Тресс, и от факта, что он к ней привязан, в его почти мертвом сердце зарождалось тепло. Этим теплом Марку безумно хотелось согреть свою вечно мерзнущую глядящую, беззащитную на вид, пусть и умеющую за себя постоять. Но Тресс не нужно было его тепло. — Мхн… — тихо простонала девочка что-то невнятное, и Марк тут же подскочил с пола, сменяя холодный компресс на лбу. Разумеется, свою роль в его к ней привязанности сыграла и их связь. Марк постоянно чувствовал ее, каждую эмоцию, на которые его глядящая была крайне скупа. Он ощущал ее так же, как и она его. Они почти не разговаривали, ведь Тресс была немногословна, а он и без слов понимал ее. Но все же… Всего несколько недель назад, когда Тресс впервые на его памяти поддалась эмоциям, бросившись наперерез какой-то твари, летевшей прямо на него, которую сам парень, разумеется, не видел, и он прочувствовал яркую вспышку ужаса, испытанную ею, он вдруг понял, что испытывает к глядящей. Любовь, вот как это называлось. В первую минуту Марку хотелось разбить себе голову об стену. Как, как он посмел? Ей всего десять, да она, должно быть, и не знает, что это… И только раздраженный его возбужденным состоянием взгляд бледно-голубых глаз заставил взять себя в руки. Тресс не любила ярких эмоций. Но через несколько дней пришло осознание. Ведь Тресс не нужна его любовь. Ей не нужно ничего из того, что он мог бы ей дать. Только сила. Только связь. Только его спокойствие… И Марк успокоился. С трудом, но взял бушующие эмоции под контроль, щедро черпая ледяное равнодушие глядящей. Да, он любит ее. Но ведь это совсем другое… Ресницы затрепетали. Хриплое дыхание потяжелело. Марк дернулся к ней, укутывая плотнее, убирая с лица прилипшие пряди волос. — Только не умирай, — отчаянно шептал он. — Только не умирай! Она болела неделю. Марк был уверен, что если бы мог — поседел бы за это время. И когда она вдруг открыла глаза, облегчение, потоком ворвавшееся в вены, затопило его с головы до пят. Ускорившееся сердцебиение было моментально заглушено хлынувшим от нее спокойствием. Обжигающе-холодным, в мгновение замораживающим все чувства. — Доброе утро, — сипло произнес Марк. — Доброе, — откликнулась Тресс хрипловатым, как и всегда, голосом. Она обвела пустым взглядом комнату, остановилась на лице парня, и он едва не вздрогнул. На Марка смотрели лишенные радужки глаза, смотрели черными пятнами занимающих почти все глазное яблоко зрачков. Некогда бывшие светло-голубыми, они утратили свой цвет, и из них исчезли последние остатки эмоций. Тонкие бледные губы тронула едва заметная ухмылка, а затем девочка откинула одеяло и встала. — Пойдем, прогуляемся, — сказала она, и, подойдя к окну, спрыгнула вниз, почти сразу растворяясь в заснеженной ночной тьме. — Разумеется, — тихо прошептал парень, устремляясь за ней.