The one who sees it all

Пол под ногами был ужасно холодным. Я не помнила, чтобы еще хоть когда-нибудь от него веяло таким пронзительным холодом, заставлявшим кутаться в великоватую мне пижаму даже в эту относительно теплую осеннюю ночь. Мои босые ступни звонко шлепали по нему, и этот естественный звук почему-то казался мне ужасающим. Но еще более ужасающим было чувство, что заставило меня встать с постели и идти, идти на освещенную тусклой лампочкой кухню. Там что-то было, и это что-то пугало до дрожи в коленках и липких ладоней, но я все равно продолжала туда идти. — Мама? — мои пальцы дрожали, вцепившись в косяк двери мертвой хваткой, и в такт им дрожал и голос. Мой собственный, непривычно высокий и пронзительный, и такой отчаянно испуганный в этот момент. — Мама, ты здесь? В полицейском участке тепло и очень уютно, особенно сейчас, когда по окнам барабанит мелкий осенний дождик, а в руках дымится чашка горячего чая. Грапп любил такие ночные смены, когда можно спокойно посидеть с книгой или кроссвордами, или поболтать с коллегами — такими же счастливчиками, чье дежурство выпало на спокойную, тихую ночь. Но не сегодня. Сегодня все было по-другому. От одного взгляда на девочку, которую патрульный с перекошенным лицом привел в участок десять минут назад, по коже пробегали мурашки, а сердце сжимал иррациональный холод. Девочка была Граппу отлично знакома — он жил всего через пару домов от нее. Да в их городке вообще все друг друга знали, уж больно он невелик. Тихая, спокойная девчушка с богатой фантазией, всегда в компании друзей и всегда с улыбкой. И родителей ее Грапп тоже, разумеется знал. И был шокирован, когда патрульный рассказал, о том, что увидел в их доме, прибежав на крик. — Детка? — голос матери хриплый и жутковатый, почти неузнаваемый. Она вывернула голову под совершенно неестественным углом, и было слышно, как хрустнули шейные позвонки. Ее глаза черные, а улыбка на лице нечеловечески широкая и столько же жуткая. — Де-етка, — почти прошипела она и протянула ко мне руки с длинными, вывернутыми пальцами и обломанными ногтями. — Де-етка, иди сюда! Мое тело само по себе отшатнулось назад, в спину уперся жесткий дверной косяк, за который я отчаянно цеплялась пальцами всего полминуты назад. — Ну-у же, ми-илая, иди ко мне! — она сделала шаг навстречу, переходя на змеиное шипение, и голову ударило осознанием: это не моя мама. Все, что угодно, но только не моя мама! — Папа! — крик вырвался из груди, страшно, боже мой, как страшно! — Папа, с мамой что-то не так! Сбоку что-то шевельнулось, и мой взгляд уперся в отца, сидевшего в кресле. Его глаза такие же черные, а улыбка такая же жуткая. — П-папа? — по щеке скатилась слеза, обжигающе холодная, как и ледяной пол под ногами. Отец медленно, пошатнувшись, встал, протянув ко мне узловатые скрюченные пальцы. Они словно высохшие, обтянутые кожей кости. Сил смотреть больше не осталось и я отчаянно зажмурила глаза, чувствуя, как по губам медленно скользнула вторая капля… Грапп вздохнул и снова посмотрел на девочку. Мешковатая, на пару размеров великоватая ей пижама по колено пропитана кровью. Багровые брызги есть и на рукавах, и даже на щеках пара подсохших капель. Короткие светлые волосы не скрывают лица, болтаясь по сторонам от опущенной головы неровными прядями. Почему-то Грапп никак не мог вспомнить имя этой девочки, хотя был уверен, что слышал его не раз. Словно почувствовав его взгляд, девочка подняла голову, и полицейский поспешно отвел взгляд, не в силах смотреть в совершенно пустые, блеклые, будто подернутые дымкой, и абсолютно равнодушные светло-голубые глаза. В ее взгляде не было ни капли осознания происходящего, она была будто в трансе. — Жуть какая… — тихо прошептал Грапп сам себе и передернул плечами. И, устыдившись, пробормотал чуть громче: — Впрочем, ее можно понять. Ведь стресс, такой стресс… Нарочито громко прозвучали шаги в коридоре, и в комнату, яростно хлопнув дверью по дороге, влетела заспанная, но яростная психолог их отделения. Она устало потерла переносицу и упала на стул рядом с Граппом. — Вот упертый! Все ответы ему сразу нужны, а то, что у ребенка на глазах родителей убили, так это ничего, это само пройдет, да? — она взмахнула кулачком, грозя им кому-то наверху, и почти дословно повторила его слова: — У ребенка трагедия, а они мне «почему она молчит, почему ничего не отвечает»… Я им: отстаньте от ребенка, у нее стресс, такой стресс, что вам и не снилось! Так нет же, все ему на блюдечке подавай. Она резко успокоилась и обратила внимание на девочку, которая следила за ней на протяжении всей пламенной тирады. Взгляд ее был пустой, словно она смотрела на муху на стене, но бледные губы чуть шевельнулись. Психолог тут же сменила тон и обратилась к ней: — Ты можешь говорить, милая? Девочка медленно, заторможенно кивнула, глаза ее приобрели немного осмысленности. — Ты знаешь, сколько тебе лет? — мягко спросила женщина. Девочка не ответила, лишь приоткрыла губы. — Говорю же, сильнейший стресс у ребенка, — покачала головой психолог. — Даже на простые вопросы ответить не может… -…осе… — тихо пробормотала девочка и оба взрослых тут же обернулись к ней. — Что? — переспросил Грапп, наклоняясь ближе. — Восемь, — уже громче ответила она, по-прежнему глядя в пустоту. — Восемь это хорошо, — тут же подхватила психолог. — Ты знаешь, где ты сейчас, милая? — В полицейском участке, — она даже не запнулась, не сделала паузы. — Отлично, молодец. А… почему ты здесь, ты тоже знаешь? — Грапп удивленно покосился на женщину. Странный вопрос к ребенку. — Мои родители… — ее голос дрогнул. — Они мертвы. Психолог протянула руку, осторожно коснувшись макушки. В глазах девочки не появилось даже намека на слезы или хотя бы грусть. Она просто смотрела прямо перед собой. Внезапно, в моей душе что-то изменилось. Резко, окончательно, без права на возвращение. Ужас, только что сковывавший меня, вдруг исчез, оставив за собой лишь холодную пустоту, которую было нечем заполнить, да и не хотелось. Глаза распахнулись. Идущие на меня существа больше не были похожи на моих родителей. Просто… твари. Твари, обредшие человеческие тела. Твари, которых нужно было убить. Мир вокруг меня изменился тоже. Краски несколько поблекли, а свет, наоборот, стал ярче. Мое тело дернулось вперед, уворачиваясь от рук существ, бывших некогда моими родителями. Я знала, что делать, хотя и понятия не имела, откуда. На столе лежал кухонный нож — и я схватила единственное доступное под рукой оружие. Твари медленные, неповоротливые и жадные. Они все еще оборачивались, удивленно глядя на то, как их добыча пытается сбежать. Словно наблюдая за всем со стороны, я смотрела, как мои руки отрывистыми движениями вонзали лезвие сначала в грудь матери, затем отца. Оглушающий, на грани ультразвука визг ударил по натянутым нервам, и вот мое тело снова мое. Ноги дрожали, и я опустилась на пол. Под коленями смачно чвакнула лужа крови, но мне было все равно. Губы подрагивали. Где-то на грани сознания был слышен бешенный стук в дверь, а затем глухой удар, и в комнату вбежал человек в полицейской форме. Он мне почему-то был знаком, но откуда — я не могла вспомнить. — Что тут произошло?! Рукоять ножа больно впилась в сведенную судорогой ладонь, и я разжала пальцы. Он упал на пол, и разлетевшиеся брызги попали мне на лицо, кофту, волосы. — Святые угодники… — полицейский перекрестился, снимая с себя куртку и набрасывая мне ее на плечи. Его руки теплые, но мне не было приятно это тепло. Тело не слушалось, и он поднял меня на руки. — Ну-ка, малышка, пойдем… Грапп сглотнул и, бросив предварительный взгляд на психолога, очень аккуратно спросил: — Ты знаешь… кто их… убил? — последнее слово он почти проглотил, боясь, как на него отреагирует ребенок. Девочка даже не подняла на него глаза, но зато вдруг едва заметно ухмыльнулась уголками губ. — Знаю. — И кто же? — напрягся Грапп. — Я, — так же безэмоционально ответила она. Грапп и психолого одновременно поперхнулись. — У ребенка пост-травматический синдром… Временное искажение воспоминаний, — вполголоса торопливо пояснила психолог, прочищая горло. Грапп согласно кивнул. — Ее мозг запечатлел мертвых родителей и нож в руках, который она наверняка просто вытащила из груди одного из трупов, и создал ложные воспоминания. Ей нужно лечение у психиатра, и никаких больше вопросов на эту тему! Достаточно с них и того, что я задала эти. Все, баста, запрещаю! Она неосознанно повысила голос, пытаясь убедить их обоих в ошибочности слов ребенка. — Правильно, — поддакнул Грапп, все еще пребывая в некотором шоке от равнодушного заявления восьмилетней девочки. — И вообще, у нее стресс, дайте ребенку отдохнуть. — Вот именно! Направлю ее на лечение. А, кстати, как ее имя? Полицейский пожал плечами. — Без понятия… Почему-то не могу вспомнить. Милая, — обратился он к девочке. — А как тебя зовут? Та с минуту помолчала, а потом вдруг подняла на взрослых глаза, и встала со стула, чуть пошатнувшись. — Тресс, — наконец сказала она, и усмехнулась настолько зловеще, что у Граппа мурашки побежали по спине. Ее голос зазвучал звонко и пронзительно, хотя и был негромок. — Меня зовут Тресс.