Звездопад

      Гарри прошел по ковровой дорожке до купе с шестым местом, указанным в билете, радостно рванул узкую дверь и замер на пороге. Купе было пустым: два мягких полосатых дивана, лампа на столике, зеленые шторы. Он беспомощно оглянулся на подошедшего проводника.       — Все в порядке, молодой человек?       — Нет, — отчаянно проговорил Гарри. — Мой… кузен. Он должен был сесть в Мюнхене.       — В Мюнхене садились пассажиры, возможно, он в другом купе? Или вагон не тот?       Гарри сам видел билет Дока, когда тот признался, что сразу купил им обоим, надеясь уехать вместе: вагон тот же и место рядом, пятое. Поезд уже катил вдоль перрона, лязгая колесами, потом вырвался на снежные просторы, а Гарри все метался по вагону, стуча в двери и заглядывая в чужие купе. Дока нигде не оказалось. Может, в туалете? Гарри добежал до него, дернул дверь, заглянул — пусто.       Он выбежал к проводнику:       — Остановите поезд! Прошу вас!       — Невозможно, это экспресс, — возмутился тот.       — Где стоп-кран?       — Молодой человек, успокойтесь!       Не слушая его больше, Гарри бросился в свое купе.       Оставалась еще глупая надежда, что Док в другом вагоне — например, пошел в ресторан. Правда, никаких вещей в купе не было, и все-таки он запретил себе паниковать. Сел на диван и уставился в окно, решив ждать, сколько сможет. За окном, в сумраке, высоко над дорогой проплывали редкие огни: поезд шел между гор. В стекло билась снежная крупа. Потом огни пропали, навалилась тьма — состав въехал в один из бесконечных туннелей в тирольских Альпах.       Проводник принес белье и застелил диван, сверху бросил теплый плед, после выдал запечатанный пакет.       — Пижама и туалетные принадлежности, — объяснил он. — Ужин желаете?       — Нет, — тоскливо сказал Гарри. — Не надо ничего. Я сойду на следующей станции. Скоро она?       — Через полтора часа Инсбрук. Куфштайн, Вергль, Йенбах проезжаем без остановки. Потом еще часа полтора, и Бреннер, граница. Постарайтесь не заснуть, пограничники зайдут проверять документы.       — Я же сказал, что не поеду дальше.       Все время, пока поезд мчался через горы к Инсбруку, Гарри, сложив пальто на коленях, оцепенело сидел на своем диване, не отрывая взгляда от окна, за которым то близко проплывали снежные склоны, то отодвигались во тьму. Пару раз промелькнули станции, но поезд даже не замедлил хода, лишь огласил прибытие протяжным гудком.       Почему Док не сел в Мюнхене? Гарри предполагал худшее: его участие в побеге пациента Поттера каким-то образом раскрылось, и Дока отправили обратно в лагерь. А может, город бомбили, бомба угодила в клинику, и все погибли. И что из этого хуже, Гарри не знал.        Или может… Док просто передумал?Конечно, смешно было надеяться, что все сложится чудесным образом: Док оставит работу, перейдет на нелегальное положение, поедет с ним в Италию, потом в Африку морем и дальше, на край света. Такое случается в сказках или в любовных романах. А в жизни мечты заканчиваются самым прозаичным образом, и все звезды в мире не исполнят загаданного. Знал бы — остался с Хагридами. Они тоже уедут весной, вот с ними бы и отправился. Все лучше, чем теперь метаться по вагону. Нет, в то, что Док его вот теперь мог бросить, решительно не верилось.       Черт, ну что же делать, возвращаться в Мюнхен и искать его?       Уверенный, что все-таки случилась беда, Гарри терзался мыслями всю дорогу до Инсбрука. Наконец поезд начал замедлять ход, и за окном поплыли строения. Гарри вскочил, схватил вещи и бросился по коридору к выходу. Дверь вагона была заперта, проводник отсутствовал. Да что за черт! Он рванул дверь служебного купе — закрыто. Бросился в соседний вагон; там было тихо и даже лампы притушены. Никто не садился в поезд, никто не сходил, двери не открывались.       Не понимая, как выбраться из поезда, Гарри кинулся обратно к себе, дернул окно купе и увидел ярко освещенный заснеженный перрон. Чуть дальше виднелось серое строение с угловыми башнями, часами посередине фронтона и надписью «Инсбрук. Восточный вокзал». За вокзалом угадывались шпили и крыши города, над которыми нависали, как облака, снежные вершины, светлые на фоне темно-синего ночного неба.       Прикидывая, как вылезти, Гарри примерился, чтобы швырнуть на перрон вещи, и вдруг ожил громкоговоритель. Женский голос стал объявлять, что германский трансъевропейский экспресс на Милан отходит сию минуту. Он запаниковал. А в следующую секунду дверь купе за его спиной раскрылась, и кто-то воскликнул: «Гарри!».       Он отпрянул и оглянулся. Вскрикнул сам, уронил пальто и сумку и схватил Дока за плечи, готовый разрыдаться от счастья и негодования, разрывающих душу.       — Тихо, родной, не сейчас, — Док тяжело дышал и стряхивал с волос снег. Поставил саквояж на диван и опустился рядом, растирая больное колено. — Едва успел. Погоди, приду в себя. Что ты делал с окном?       Гарри дрожащей рукой зажег лампу, помог снять пальто и отряхнуться от снега. Постучав, явился пропавший проводник с новым комплектом белья и туалетных принадлежностей.       — Где вы были? — яростно спросил Гарри. — Я же ясно сказал, что собираюсь выйти в Инсбруке! Почему вы не открыли двери?       — Я один на три вагона, — пожал тот плечами. — Полагаете, я должен все помнить? Согласно билету, вы следуете до Милана.       — Уважаемый, можно вас попросить приготовить нам чаю и что-нибудь закусить? В ресторан идти нет сил, — перебил его Док.       — Разумеется, — проводник кивнул. — Сей момент, господа.       Потом Гарри, успокоившись, сидел, прижавшись к Доку, гладил его плечо, обтянутое свитером грубой вязки, смотрел, как тот с жадностью жует сэндвич с ветчиной, и рассказывал о своих метаниях и попытке сойти. Он не хотел ни есть, ни пить — только сидеть вот так и чувствовать, знать, что Док здесь, не снится и не мерещится. А тот лишь головой качал, слушая.       Наконец он проглотил последний кусок, допил чай, отставил стакан, с облегчением сказал «уф» и обнял Гарри.       — Итак, что случилось? Почему ты опоздал? — спросил тот, прижимаясь как можно теснее. — Я же чуть не спятил. На всю жизнь запомню этот чертов перегон от Розенхайма до Инсбрука. Чуть в окно не выпрыгнул.       — Напридумывал ужасов? — размягченно улыбался Док, обнимая. Щеки его слегка порозовели от тепла и сытости. — Смена заканчивается, до поезда два часа, и тут привозят беременную с кровотечением. Угроза жизни, срочная операция. После выскочил, чуть саквояж не оставил в кабинете, а трость так и забыл в углу; стал ловить такси, машин нет, хоть ты тресни, наконец, тормозит один «опель». И шофер уверяет, что на вокзал нет смысла, не успеваем — полчаса осталось. Ну и предложил сразу ехать в Инсбрук. Сговорились за двадцать марок. Дорога хорошая, но все равно едва успели: поезд идет напрямик, туннелями, а нам пришлось объезжать. Я запрыгнул в вагон в конце состава, когда он уже отходил.       — Какое счастье, что ты все-таки успел, — Гарри уткнулся в мягкий свитер и глухо спросил: — А если бы не запрыгнул, тогда как?       — Догонял бы машиной дальше, до границы. Там поезд стоит минут сорок. Не догнал бы в Австрии, доехал бы и до Италии. Правда, там сложнее, я же не знаю языка.       — Ты латынь знаешь.       — Ну, это совсем не одно и то же, — засмеялся Док.       Оба чувствовали, как схлынуло напряжение. Предстояла итальянская граница и проверка документов, но им казалось, что самое трудное уже позади. Док покопался в саквояже и достал пузырек.       — Это тебе, держи. Я приготовил что-то вроде антирвотного эликсира. Выпей, и тошнота больше не вернется.       — Спасибо! — он откупорил пузырек и одним махом проглотил слегка горчащее лекарство. — А из чего оно?       — Кто ж так делает? — засмеялся Док. — Сперва выпил, потом спросил.       — Да ладно, я доверяю тебе.       — Здесь вытяжка из мяты, мелиссы, душицы, еще кое-каких трав… У меня в клинике все было под рукой.       — Что там, в «Хогвартсе»? — спросил Гарри. — Бесятся?       — Ты знаешь, не очень, — хмыкнул Док. — Нейр вскользь упомянул в буфете, что потеря одного пациента ничто по сравнению с высокими показателями, которые выдает психиатрическое отделение. Бруммер опять уехал. Так что там, похоже, не до тебя. Возможно, сообщили твоему дяде о побеге и на этом успокоились.       Проводник застелил второй диван. Перекинув через плечо полотенца, они дошли до уборной. Постояли вместе в коридоре у приоткрытого окна. Сквозь щель врывался холодный ветер, трепал край шторы и волосы на макушке. За стеклом плыли нескончаемые заснеженные горы с темнеющими на склонах ельниками. Кое-где блестели огни.       — Альпы, — задумчиво сказал Док. — Едем по красивейшей дороге и ничего не видим. Ну ладно, утром будем проезжать через Доломиты, тоже зрелище.       В Бреннере горы совсем тесно обступили рельсы: поезд словно протискивался между ними. Прогрохотали по высокой эстакаде над ущельем и встали возле маленькой станции. Гарри высунулся в открытое окно, глянул в небо и увидел россыпь звезд. Они дрожали и переливались в морозном воздухе. Но пришлось вернуться в купе, потому что по коридору двинулись пограничники в светло-зеленой форме с красными нашивками. Некоторые вели овчарок. Зажурчала мелодичная итальянская речь, даже немецкие слова итальянцы выговаривали мягко и напевно.       — Добрый вечер, аусвайс, пер фаворе, — в купе вошел молодой чернявый офицер. — Э, пожалюста.       Док молча вручил ему оба паспорта. Офицер бегло пролистал их и скосил глаза на застывшего Гарри:       — Ви ему кто?       — А? — тот не понял вопроса.       — Мы кузены, двоюродные братья, — спокойно разъяснил Док, не меняясь в лице. — Поэтому одинаковые фамилии.       — Куда направляетесь, герр... Хальблот?       — В Милан, к родне.       — Как ви звать? — обратился вдруг пограничник к Гарри. Тот вздрогнул и машинально ответил:       — Герхард, — и похолодел. Боже, какое счастье, что Луна не стала менять имя! Он же сейчас прокололся бы!       — Хорошо! — офицер расплылся в улыбке и вернул паспорта. — Мой сын тоже Джерардино. Родился месяц назад. Счастливый путь!       Заперев дверь, Док сказал:       — Поздравляю, Джерардино. Еще немного, и мы в Италии.       — А мы не можем там остаться?       — Не стоит, — серьезно ответил Док. — Надо выбраться на территории, неподвластные нацистам. Что ты так смотришь? Не согласен?       — Можно, я с тобой лягу? — стесненно сказал Гарри.       — Конечно! — Док моментально смягчился. — Забирайся к стенке.       Гарри быстро надел пижаму и улегся возле бархатной диванной спинки. Закрыл глаза, слушая, как переодевается Док. Наконец тот погасил лампу и тоже лег. Полежали в тишине. За окном слышался разговор и скрип шагов по снегу. Тявкнула собака. Док молча обнял Гарри, прижал к себе и задышал в шею. Наконец вагон дернулся, свет фонарей поплыл и пропал.       Поезд покачивало, он набирал скорость, готовясь просвистеть сквозь цепь горных туннелей, ведущих из Тироля в Доломиты и вырваться на простор дальше, в итальянские провинции, к солнцу, морю, апельсиновым рощам.       Гарри высвободился из объятий, повернулся, оперся на локоть, нависая над Доком. Тот обнял за плечи, провел ладонью по спине, по затылку, взъерошил волосы.       — Какой ты худой, одни лопатки, как крылья, торчат, — тихо говорил он и гладил по стриженой макушке. — И уши…       — Я жалкий стал?       — Ты не жалкий, ты мой замечательный, — прошептал Док и надавил на затылок, притягивая к себе. Тронул губами его губы. — Начнется новая жизнь, и ты себя не узнаешь.       Гарри молчал, осторожно, как в первый раз, отвечая на поцелуй. Нежно и мягко, вспоминая губы на ощупь и вкус. Взял горячую ладонь и привычно уткнулся, вдыхая запах мыла и — слабый — лекарств. Док глядел внимательно, и, несмотря на сумрак, видно было, как блестят его глаза. Еле касаясь, обвел пальцем ухо, скулу и погладил шею. По телу разбежались мурашки, но едва Док тронул губами ямку между ключиц, чуть оттянув вниз ворот пижамы, Гарри отпрянул и вжался в бархатную спинку. Он мгновенно вспомнил себя голого на осмотре: его тогда трогали чужие руки и тоже надавливали там. Вспомнил себя без штанов перед Нейром, без пижамной куртки перед медсестрой со шприцем, и понял, что не сможет не то что раздеться, а даже просто задрать пижаму и показать живот. Нет! Даже Доку.       — Не бойся, я все понимаю, — Док вернулся к его губам и ресницам, — не надо раздеваться. Я помню всего тебя наизусть. Веришь? Закрываю глаза и вижу так ясно. Вот здесь шрам от аппендицита, — Док провел пальцем по правому боку, точно по следу, — он очень старый, из детства. А вот этот, — он коснулся согнутой ноги, — недавний, из леса, где ты упал в грязь. Он неглубокий и через полгода исчезнет. След от купальных шорт, слабый, ты мало загорал этим летом, — Док почти незаметно прочертил полоску по бедру и сразу отдернул руку. — А на груди родинки, вот здесь, и здесь, и здесь тоже. — Он то ли гладил, то ли показывал, а потом прошептал едва слышно: — А вот эту помню лучше других, если ее поцеловать, то слышно, как бьется твое сердце.       Док прижал губы к левому соску, чуть надавил языком, и Гарри ахнул от неожиданности. А тот продолжал облизывать и целовать, пока не промочил насквозь ткань пижамы.       Гарри несмело погладил его по волосам, и Док тотчас поднял голову.       — Расскажи мне все, — попросил он тихо.       Гарри вздохнул, лег щекой на его плечо, собрался с мыслями. И заговорил. Рассказал, как попал в «Хогвартс», как жил там, ходил на киносеансы и отвратительные процедуры. Как высматривал в окно прохожих и думал, что видит Дока… Как от него отрекся дядя.       Док слушал, не перебивая, гладил плечи и затылок. Под конец, когда Гарри умолк, натянул на него край пледа и сказал:       — Всем за все воздастся. Главное, что ты вырвался от них.       — Спасибо тебе, — прошептал Гарри. — Сам бы я, наверное, бросился под автоматную очередь, когда дошел до крайности.       Док в ответ обнял крепче, и он закрыл глаза. Колеса стучали ровно и уютно. Вагон потряхивало. Он и не заметил, как заснул. Ночью просыпался дважды: в первый раз на минуту — осознал, что лежит в кольце теплых рук и что Док дышит ему прямо в ухо, и тут же вновь провалился в небытие. Во второй раз ощутил, что под головой подушка, а не жесткое плечо. Вскинулся, всматриваясь, и в свете проплывающих за окном станционных фонарей увидел, что Док спит на другом диване.       Окончательно Гарри проснулся, когда рассвело. Вагон покачивало, Док спал, свесив руку, и, поразглядывав его какое-то время при утреннем тусклом свете, он отодвинул штору. И застыл, пораженный.       Снега не было и в помине. Высоченные скалистые горы громоздились вокруг вогнутой как чаша долины, на дне которой невесомо висело прозрачным зеленым облаком озеро. Поезд огибал его по дуге, и картина менялась: озеро вытягивалось в длину, из хрустально-зеленого становилось молочно-голубым, а на острых горных уступах загорались и гасли розовые солнечные искры.       Гарри не выдержал, бросился будить Дока, и вот они уже вместе смотрели, как горы обрастают по склонам зеленью, как вытягиваются к небу вершины, как среди каменных складок блестит голубой водопад, а между скалистых нагромождений вдруг, как мираж, возникает разноцветный игрушечный городок с непременными шпилями.       — Какая красивая эта Италия! — потрясенно проговорил Гарри. — Знаешь, я бы пожил в этой стране.       — В мире полным-полно и других красот, — ответил Док и потер ладонями лицо. — И ты их обязательно скоро увидишь.       Они вышли на огромном миланском вокзале и пересели на местный поезд, чтобы проехать последние сто двадцать километров до Генуи.       В порт их доставило такси. Гарри во все глаза смотрел и не мог наглядеться на широкий, полумесяцем, синий залив, в который далеко вдавались красностенные здания морского вокзала, похожего на восточный дворец, и длинные причалы. У причалов качались лодки и парусные яхты, а там, где залив переходил в открытое море, возвышались крупнотоннажные судна. Было тепло — пришлось снять пальто и нести в руках. Орали чайки, галдели люди — пассажиры, многие с детьми, офицеры и солдаты итальянских войск, моряки в шейных косынках, цыгане. С моря дул теплый сырой, пахнущий йодом ветер. Гарри крутил головой: этот город был совершенно не похож на его родные края и напоминал декорации к приключенческому кино.       В здании морского вокзала они быстро нашли контору банка, обменяли рейхсмарки на лиры и, поймав служащего, поручили достать два билета первого класса на ближайший каботажный пароход в Эль-Агейлу. Согласно расписанию, тот отплывал через каких-то три часа.       — Повезло! — сказал Док. — Не придется ночевать в здешней гостинице.       — Жалко, не успеем посмотреть город, — ответил Гарри. — И чем тебе не угодили гостиницы?       — Говорят, они тут все пропахли чесноком.       — О, я б сейчас слопал спагетти с чесночным соусом, — засмеялся он. — Пойдем пообедаем, а? Съедим что-нибудь итальянское. Я жутко голодный.       Они получили свои билеты, успели погулять по площади возле порта, разглядывая кружевные здания, над крышами которых торчали высоченные лохматые пальмы, пообедали в кафе возле провонявшего рыбой пристанского рынка, купили большую нарядную коробку с панфорте — рождественской коврижкой — и наконец вернулись на морской вокзал. Гарри стянул надоевший свитер и запихал в саквояж, оставшись в одной рубашке.       — На борту замерзнешь, — предупредил Док. — Представляешь, какой ветер в открытом море?       — У нас же персональная каюта.       — Сомневаюсь, что она отапливается. Идем, наш причал номер восемь. Вон туда.       — Сколько нам плыть?       — Километров восемьсот. В билетах сказано, что с заходом в порты Корсики и Сардинии, так что прибавь еще несколько часов. Думаю, всего двое суток.       Длинный пирс привел к большому, в три этажа кают, судну — белому с зеленой полосой вдоль борта и красными крестами.       — О черт, — простонал Гарри. — Опять клиника!       — Маскировка. По крестам противник видит, что корабль не военный, — сказал Док. — Надо же, я полагал, пойдем на судне с провиантом, а это обычный пассажирский. Они еще ходят. Полупустые наверняка.       — Что значит «Эдвижина»?       — То же, что у нас в Германии — Хедвига. Имя святой монашки, насколько я помню.       Гарри было все равно: святая так святая. С тщательно сдерживаемым восторгом он поднялся вслед за Доком по высокому трапу и впервые в жизни ступил на морскую палубу. Она еле заметно вибрировала под ногами.

***

      Гарри так боялся пропустить момент отплытия, что по пути к каюте то и дело спотыкался о высокие металлические ступени и хватался за поручни. Едва дождавшись, когда стюард отдаст им ключи и спросит, всем ли они довольны, он кинул саквояж на одну из привинченных к стене откидных кроватей и стал торопить Дока:       — Северус, ты слышал, что он сказал? Отходим через десять минут!       — Ничего, успеем. — Док аккуратно повесил свое пальто в гардероб, плеснул в лицо водой из крана, вытерся и только потом ответил: — Ну идем.       По длинному коридору выбрались на другую палубу, что в отличие от той, где по трапу поднимались пассажиры, была безлюдна: голоса и музыка с берега доносились приглушенно, и Гарри услышал, как гулко плещутся волны о борт. В такт с ними покачивалась белая «Эдвижина». Когда раздался протяжный гудок и особенно громко и тревожно закричали вспугнутые чайки, он в волнении вздохнул и посмотрел на стоящего рядом Дока. Тот улыбался:       — Ну что, юнга Поттер, путешествие начинается.       На тихом ходу «Эдвижина» долго двигалась вдоль далекого берега, где проплывали разноцветные домики на скалах, пляжи, апельсиновые и пальмовые рощи. По дороге вдоль моря ползли похожие на жуков автомобили. Вскоре они стали не видны, дорога превратилась в нитку и слилась с берегом, берег стал уходить в сторону, качка усилилась, и Гарри понял, что корабль поворачивает в открытое море. Как и обещал Док, сразу задул холодный ветер, и пришлось вернуться в каюту за свитером. Копаясь в саквояже, Гарри осмотрелся: две кровати, стол с привинченными к полу стульями, гардероб, зеркало над раковиной, а за узкой дверью наверняка уборная и душ. Особенно присматриваться не стал — это можно сделать и вечером, сейчас гораздо интереснее стоять у перил и дышать морским ветром и брызгами. Док уже устроился на прикрученной к палубе скамье и читал невесть откуда взявшуюся газету. А Гарри еще долго, до рези в глазах, всматривался в пасмурный горизонт, где мелькали рыбачьи паруса, в небо, где резко вскрикивали чайки, и если бы у него самого сейчас выросли крылья, он бы так же носился в вышине, вопя от счастья и долетая до парусников.       Через час Док сложил газету и предложил пройтись до буфета. Пришлось пробираться в самый нос корабля, огибая спасательные шлюпки и кивками здороваясь с гуляющими пассажирами. Вдруг впереди мелькнула знакомая эсэсовская форма, и Док тихо, но внятно сказал:       — Спокойно.       Три эсэсовца прошли мимо, равнодушно улыбнулись и кивнули им, опознав соотечественников.       В закрытом от ветра помещении с барной стойкой и столиками еле слышно наигрывало радио, пахло свежей выпечкой. Было довольно людно, но они нашли два места в углу и взяли по чашке чаю. Гарри ковырялся вилкой в ореховом тарте, когда Док неожиданно сообщил:       — Знаешь, на самом деле я всегда ел те пироги, которые ты мне приносил.       Гарри поднял на него взгляд. Док сидел, обернув вокруг шеи шарф, словно мерз, отпивал чай и смотрел в иллюминатор, но явно не видел за ним ни моря, ни неба.       — А я думал, ты их отдаешь кому-то, злился на тебя.       Тот скривился:       — Очень трудно отдавать еду, когда от голода шумит в голове, наверное, даже невозможно. Кто-то и вовсе отнимал хлеб у соседа. Шли на разное ради дополнительной порции, а я вот не забуду твои пироги. Особенно тот, что ты сунул мне однажды под подушку. Я вернулся почти ночью такой голодный, что желудок сводило судорогой, свалился спать и раздавил его. Не заметил, пока не унюхал. О, этот запах печеного теста и мясной начинки с перцем и луком, — Док втянул воздух, словно снова почуял его. — Это было самое вкусное, что я ел за всю свою жизнь. Моя мать не любила готовить, по правде говоря, на такие пироги и денег особенно не было.       — Это тетя Петра, — ответил Гарри, чувствуя, как начинает щипать в глазах, — она любит печь. У нее и торты самые лучше. — Он не выдержал и все-таки шмыгнул носом.       Док очнулся от воспоминаний и смотрел, как он мужественно жует выловленный из чая ломтик лимона.       — Скучаешь?       — Когда мы доберемся до места, я бы хотел написать Дудли письмо, без обратного адреса, разумеется. Надеюсь, он к тому времени еще не закончит свою Академию, — неловкой шуткой Гарри попытался разрядить атмосферу, но Док даже не улыбнулся:       — Конечно, напишешь. Успокоишь его, а он, я думаю, шепнет матери о тебе. Мне показалось, она очень переживает.       — А ты напишешь кому-нибудь?       — Фройляйн Гранхер, — после небольшого раздумья ответил Док. — Она наш с тобой спаситель. Было бы черной неблагодарностью никак не дать знать о себе.       До самого ужина Гарри бродил вдоль перил и смотрел на море, хотя ничего интересного не происходило: шли навстречу волны, пенились гребешки, иногда с неба срывалась чайка, выхватывала рыбу из воды и вместе с ней взмывала ввысь. Впрочем, в основном чайки толклись над палубами, где пассажиры бросали им кусочки хлеба.       К вечеру похолодало так, что пришлось натянуть поверх свитера пальто, за которыми сходил в каюту Док. За ужином никто из них больше ни о чем не вспоминал. В ресторане Гарри был уверен, что под пристальными взглядами портретов Гитлера и Муссолини кусок не полезет в горло. Но оживленные беседы на итальянском вокруг, рождественская ель в углу, негромкая музыка и, главное, бутылка кьянти, которую поставил на стол официант, сделали свое дело. Он почти совсем размяк, когда к их столику шагнул один из виденных днем эсэсовцев, а следом и остальные двое. Состоялось знакомство, которое было неизбежным с самого начала, с распитием кьянти и обменом любезностями. Все трое направлялись на Сардинию, в штурмовую бригаду.       — А мы в Ливию, в Африканский Корпус. Заведовать госпитальными службами, — лениво процедил Док, отпивая из бокала.       Перед сном Гарри выговаривал ему:       — Выделываешься перед ними, а вдруг они что-то захотят проверить?       — Посреди моря не проверят, да и зачем мы им? Мой значок непогрешим. Сойдут завтра на берег, и до свидания.       К ночи качка усилилась, набежали тучи. Прищурившись, Гарри тщетно пытался рассмотреть что-нибудь в хмурой вышине. Вот тебе и южное небо, которое должно быть сплошь усыпано звездами. Да еще и без очков. Гарри вздохнул и сделал в уме пометку: на любой более-менее длинной стоянке купить новые очки.       Через полчаса, выйдя из душа, он решительно прошел мимо своей кровати, на которой так и остался стоять саквояж, к койке Дока.        «Нельзя же всю оставшуюся жизнь прожить без секса. Это же мой Северус, с ним у меня всегда все было отлично. И сейчас будет», — так подстегивал себя Гарри, забираясь под одеяло и прижимаясь к нему.       Док был ласков и напорист, тошнота не возникала, и не грозил электрический разряд. Руки и губы были нежными, чуткими. И все равно потребовалось усилие, чтобы раздвинуть ноги и не дернуться, когда до члена и промежности дотронулись теплые пальцы. Расслабиться, раствориться в прикосновениях никак не получалось. Гарри закрыл глаза и, когда услышал звук разрываемой обертки презерватива, вдохнул поглубже и подтянул колени к груди. Он потерпит. Даже если не понравится сейчас, то будет второй и третий раз, и рано или поздно…       Вдруг Гарри понял, что ничего не происходит — ни движения, ни звука. Он открыл глаза и наткнулся на внимательный взгляд Дока. Презерватив на поникшем члене его, похоже, нисколько не смущал, он вообще, кажется, забыл про него, сидел между ног и всматривался в лицо.       — У тебя такое выражение, будто я сейчас начну тебя пытать, — наконец проговорил он.       — Извини, — Гарри тоже сел. — Просто после этих проклятых обследований как-то… Северус, давай я попробую вот так…       Он стянул с его члена презерватив и отбросил. Склонился и осторожно вобрал ртом головку. Он делал это первый раз в жизни и ожидал невероятных ощущений. Но была просто горячая гладкая кожа, и она казалась до того нежной, что стало страшно случайно поранить. Волнуясь, он все-таки задел ее кромкой передних зубов и тут же испуганно отпрянул.       — Гарри, ты успокойся, — тихо сказал Док. — Мы же никуда не спешим.       Покосившись на его мокрый от слюны член, Гарри выбрался из кровати, ободрав при этом ногу о защитный бортик, и начал одеваться, путая под пристальным взглядом петли и пуговицы.       — Думал, все получится, ну, как всегда у нас было, — бормотал он. — Но я все время помню, как меня лечил Нейр, стоял рядом и требовал, чтобы я смотрел всякую гадость. У нас, конечно, не гадость…. Но я не могу пока. Может, позже. Я пойду погуляю. Извини еще раз, в общем. — И выскочил за дверь.       Док нашел его через полчаса в буфетной. За столиками было пусто, лишь возле стойки болтала и смеялась группа итальянцев. Гарри сидел в углу, за растопырившей лапы елкой. Док оглядел столы и хотел выйти, но он, вовремя вспомнив, что для посторонних есть другое имя, высунулся и крикнул:       — Хальблот! Я здесь.       — Что пьешь? Пиво после вина? Какой ужас. — Док как ни в чем не бывало сел рядом.       — Они скоро закрываются, — Гарри мотнул головой в сторону стойки, — сказали, больше ничего не могут предложить.       Док без спроса отпил из его бокала.       — Давай поговорим, — предложил он.       — О чем, о моем позоре?       — Ну что за тревожно-мнительное состояние? Позор, мой дорогой, не это, а то, что случилось со мной в мой первый раз.       Гарри глянул с интересом. Док невозмутимо потягивал его пиво.       — Мне было семнадцать, и та девочка, за которой я очень долго ухаживал, наконец согласилась. Но я так волновался, что кончил, едва расстегнув штаны, испачкал и их, и ее платье. Я думал, это провал.       — А потом?       — А вот потом случился провал. Когда мы решили продолжить, эрекции так и не случилось, несмотря на все ухищрения. И это в семнадцать! Можешь представить мое отчаяние?       Док улыбался так хорошо и по-доброму, что и Гарри улыбнулся. Оглянулся на галдящую компанию и шепотом спросил:       — А когда ты попробовал первый раз с парнем?       — Двумя годами позже. В твоем возрасте как раз. Но ничего интересного: студенческая вечеринка, алкоголь и взаимное любопытство.       — Тебе понравилось? — Гарри подался вперед. От неловкости не осталось и следа. Они сидели, как заговорщики, при свете тусклых ламп и елочной гирлянды и, склонив друг к другу головы, перешептывались.       — Нет. Он был пьян и груб. Все получилось неудобно и больно. А я не люблю, когда неудобно и больно. И хочу, чтобы ты никогда не испытал того же со мной. Понимаешь, Гарри?       — А что ты любишь? — продолжал допытываться он, пропустив мимо ушей последние слова.       От прорезавшейся хрипотцы в шепоте Дока защекотало под ложечкой:       — Кое-что очень люблю. Одну мою слабость ты угадал еще в Охау, когда пришел ко мне на ужин такой…       — Какой?       — Гладкий.       Гарри, как раз в это время взявшийся за бокал, от неожиданности сделал слишком большой глоток и покраснел.       — Еще мне нравится, когда мой партнер изредка, от случая к случаю, так интереснее, не надевает белья.       Гарри был уверен, что глаза у него сейчас круглые, как у совы, иначе почему Док так загадочно улыбается, разглядывая его?       — Но в лагере никто не носил…       — Я помню. Это другое, совершенно не возбуждающее и унизительное действо.       — А мне даже нечего рассказать, — Гарри вздохнул и поежился, — у меня мало практики, а в клинике еще и отбили всякую охоту. Я, наверное, больше никогда не смогу.       — Что за чушь! Послушай, тогда, перед докторами, с девушкой, ты все смог, и это, скажу тебе, было впечатляюще. А ведь говорил, что опыта не имеешь…       От стыда Гарри чуть не провалился на нижнюю палубу, но Док ждал ответа, неотрывно глядя в лицо.       — Помнишь, я рассказывал, у меня была открытка? На ней парочка делала это вот так же, а я представлял, что это ты и я. Я тебя еще не знал тогда.       — Продолжай, — хрипло прошептал Док.       — Мне пришлось ее выбросить, потому что я ее всю запачкал. Фантазировал, что вместо той девушки — я, понимаешь? А потом…       — Так…       — А потом это было в одном фильме, — Гарри облизнул пересохшие губы. — Мне их много показывали всяких. Двое мужчин занимались сексом. Стоя. И один был старше и немного похож на тебя.       — Какой из них? — спросил Док, подавшись вперед.       — Ты так не захочешь.       — Ясно. Ну почему не захочу? Мы могли бы...       — Мы?... В смысле, я… Ты… О-о-о… Не шутишь?       Док серьезно кивнул, поднялся из-за стола. Гарри вскочил следом и постарался идти спокойно, подстраиваясь под его шаг. Но в каюту они втиснулись одновременно, Гарри, не рассчитав силы, с грохотом захлопнул дверь, а Док уже копался в своем саквояже, нетерпеливо вытаскивая и отбрасывая ненужное. Наконец нашел и сунул ему квадратик презерватива и баночку вазелина.       — А ты хорошо подготовился, — ошарашенно пробормотал Гарри.       Док торопливо расстегнул пуговицы на его брюках, затем на своих:       — Скажу честно, я слегка волнуюсь. Давно не занимался сексом, не контролируя ситуацию. Я не передумаю, конечно, но тебе лучше перестать мечтать и поторопиться.       Гарри снял штаны, дрожащими руками раскатал по вставшему члену презерватив, размазал вазелин и растерянно оглядел каюту. Наверное, чтобы в точности повторить те кадры из фильма, Доку лучше опереться на кровать.       Но тот решил иначе — подошел к умывальнику, взялся за края раковины и наклонился. Оглянулся через плечо:       — Давай, не тяни.       Гарри обнял его сзади, долго гладил горячую спину и ноги, водил членом по заднице, то и дело соскальзывая между бедер, сглатывал и никак не мог начать. Если Северусу будет больно или просто неприятно, виноват будет он. И уже был готов отказаться от эксперимента, как вдруг Док поднял голову и посмотрел в зеркало. От этого темного взгляда, который переворачивал душу, от закушенной губы, от пунцовых щек с головой накрыло нежностью пополам с желанием. Гарри обхватил живот с напрягшимися мышцами и сделал движение вперед, потом еще одно и замер, чтобы почувствовать и понять: это он сейчас берет Дока, а не наоборот. Он глянул в зеркало через его плечо: вся их поза так напоминала ту, с открытки. Пусть Док и не имел ничего общего с той девушкой, зато сам себе он напомнил ее партнера со свесившимися на лоб короткими волосами, в расстегнутой рубашке, с приоткрытыми губами. Гарри еле сдержал стон и ускорился, чувствуя, как под ладонями сильнее напрягаются мышцы живота Дока. В голове мелькали сцены из больничного порнофильма, из ужасного секса с Сэди, из собственных фантазий. Док смотрел пристально и совсем не страдальчески. И вдруг коротко застонал и начал двигать рукой по члену. Увидев это в отражении, Гарри продержался всего несколько секунд, а когда кончил, ноги подогнулись, и он навалился на Дока, не вынимая член. Прижимался лицом к горячей влажной спине, целовал лопатки и торчащие позвонки, гладил плечи, чувствуя, как тот вздрагивает от оргазма. И услышал:       — Отпусти меня.       Гарри очнулся, вышел из него, а Док, повернувшись, крепко обнял, стал беспорядочно покрывать поцелуями лицо, увлек к койке. Можно было ни о чем не спрашивать. Засыпая в его объятиях, Гарри не мог понять, качает от поднявшейся волны или от счастья.       Ночь показалась короткой: только что Док погладил по щеке, желая спокойного сна, и вот уже вновь гладит, но со словами:       — Гарри, просыпайся, проспишь завтрак.

***

      Волны, как и вчера, вздымались до нижней палубы, судно качало, хлесткая пена иногда долетала и до верхних перил. Дул сырой, крепкий, но теплый ветер. И верхняя, и нижняя палуба были заполнены пассажирами, которые гуляли вдоль бортов, стояли, перегнувшись через перила, или сидели на скамьях и шезлонгах. Док ушел за газетой, а Гарри остановился у правого борта, вглядываясь в солнечный горизонт: на границе видимости проплывало туманное видение — зеленоватая полоса.       — Проходим Корсику стороной, — Док подкрался совсем неслышно. — Там никто не сходит, поэтому минуем порт.       За обедом эсэсовцы сели за соседний столик, чем совершенно отбили аппетит. Гарри не лез кусок в горло, и Док, передавая солонку, нагнулся и прошептал, что скоро Сардиния и те сойдут.       Через час Гарри и Док стояли у борта и смотрели на тающий вдали берег, где остались неудобные пассажиры. Объевшиеся прибрежные чайки не соблазнялись хлебом и, вздохнув, Гарри выкинул за борт последний кусок. А Док осторожно отцепил свой круглый значок СС от лацкана пиджака, подбросил в ладони, вдруг размахнулся и швырнул его в море.       — Я дальше, — удовлетворенно заметил он, обернувшись к изумленному Гарри.       — Эй, я просто не старался! — пришел в себя и возмутился тот. И, засмеявшись, оба снова облокотились на перила.       К вечеру ветер почти стих, судно, покинув Сардинию, неслось к югу, остров скрылся за горизонтом, во все стороны раскинулась бесконечная синь, на которой то там, то сям вспыхивали солнечные искры. Густой йодистый воздух вливался в легкие, и Гарри все не мог надышаться. Хотелось пить его, словно нектар. Нагулявшись по судну, он сидел в плетеном шезлонге, вольготно вытянув ноги, и наблюдал, как Док любезничает с пожилой сухопарой фрау в шляпе.       — Куда она тащится в таком возрасте? — спросил он, когда тот уселся рядом, придвинув второй шезлонг.       — Говорит, в Корпус, к мужу, но у меня сложилось впечатление, что она лукавит. Полагаю, ее цель такая же, как наша. Острый ум, скептические выпады в адрес вермахта и прочие признаки. Кстати, взгляните-ка на нее, герр будущий доктор. Что можете сказать?       Гарри прищурился:       — Ну-у… Лицо желтоватое, печень барахлит или желчные протоки не в порядке. Вокруг губ кайма, значит… значит, сердце!       — Молодец! Надеюсь, в Штатах ей помогут. Ты чего крутишься, кресло неудобное? Давай отрегулирую.       — Да нет, — сказал Гарри, не глядя на него, и облизнул пересохшие губы. — Просто не очень удобно в этих брюках без белья.       Он повернул голову, встретил вспыхнувший взгляд темных глаз. Док опустил его, уставился на пах, и Гарри ощутил такой сильный прилив крови, что невольно подался вперед, и шов брюк впился в тело.       — Ну ты и затейник, Поттер, — проговорил Док, враз осипнув. Гарри не ответил, продолжая тихонько ерзать, чтобы усилить давление шва. Док продолжал смотреть так, что, казалось, готов был сделать с ним все что угодно, прямо здесь, на палубе.       — Не вздумай ничего надевать до вечера, ходи так, — проговорил он, тяжело сглатывая и отворачиваясь. — А вечером в каюте я с тобой... разберусь. Ну надо же — додумался...       Перед сном Гарри забрел в корабельную часовню — крошечное помещение на корме с несколькими скамьями, иконой девы Марии и елочкой с огоньками. Часовня была убрана горящими свечами, из динамика под потолком лились негромкие рождественские гимны. Несколько человек сидели на скамьях. Он сел с краю и послушал музыку, так напоминающую ему раннее детство, елку дома, веселых дядю и тетю, ждущих гостей, гору утренних подарков, звон колоколов на кирхе возле их дома в Мюнхене, которые два года назад сняли и отправили на переплавку, снег, гимназические каникулы. Огоньки мигали, отзываясь на качку.       Гарри тихо встал и вышел. За перилами было черным-черно, но невидимое море дышало и звонко шлепало о борт.       Ночью он проснулся от знакомого тошнотворного воя. Шли самолеты. Вскочил с койки и стал торопливо одеваться. Док спал отдельно — у него разнылась нога, и он, обозвав себя старым паралитиком, попросил Гарри перелечь.       — Северус! — громко позвал он. — Вставай! Тревога!       Они вместе выбежали из каюты и поднялись на верхнюю палубу. Там уже толпились полуодетые встревоженные пассажиры, звучали слова «бомбардаменто» и «инглезе», между людьми метались стюарды и уговаривали не паниковать. Гарри и Док отошли к перилам. Темное зеленоватое небо было исполосовано лучами, в перекрестье их проносились самолеты. Они шли высоко, но утробный вой спускался сверху, как тяжелая звуковая волна, накрывая судно. И, кажется, где-то в море раздавались глухие взрывы.       Появился капитан и обратился к пассажирам с речью.       — Говорит, ночью море не бомбят, цели не видно. Это налет на североафриканские порты, — переводил Док, опираясь на свою латынь. — Ну, если я правильно понял. Видимо, так оно и было, потому что вой стал тише, рокотал отдаленно и глухо, и сквозь него вновь стала слышна рождественская музыка с кормы. Пассажиры успокоились, начали расходиться. Небо все еще расчерчивали прожектора, но вот и они постепенно погасли.       — Буона нотте а буон натале, — прощался капитан с уходящими и вдруг произнес еще какую-то длинную взволнованную фразу, обращаясь к оставшимся пассажирам и указывая в небо. Все вновь смотрели вверх, непонятно на что.       — Что он говорит, Северус? Что такое «стелли квадрантиди»?       — Это о звездах… Погоди-ка. Держи, теперь можно носить, — Док сунул ему в ладонь что-то вынутое из кармана брюк. Это были его очки! — Смотри!       Гарри нацепил их, задрал голову и обомлел: темный небосвод расцветал короткими светящимися росчерками. Пассажиры восторженно загудели.       — Квадрантиды, точно, — вспомнил Док. — Падающие звезды. Как и положено, в Рождество. А в Германии их никогда не видно. Смотри, настоящий дождь метеоритов.       Гарри не слушал, он торопился загадать то самое, заветное, желание. Всегда быть с Северусом? Они и так вместе. Добраться до Америки? Но ему все равно куда, если вдвоем.        «Пусть все останется, как есть», — подумал Гарри. Звездный дождь прекратился, и на этот раз совершенно точно было ясно, что он все-таки успел.       — Пойдем, — позвал Док. — Утром прибываем в Эль-Агейлу, надо поспать хоть немного.       — Сейчас, — ответил Гарри, держась за поручни. Уходить в каюту не хотелось. Он в последний раз взглянул в темное небо с неподвижными каплями звезд и всмотрелся вперед.       — Там что-то горит. Чей-то корабль подбили?       Вдалеке, у самого горизонта, мерцало крошечное зарево, как будто всходила полная луна. Оно становилось все отчетливее и наконец засветилось ярким, ровным огоньком, как елочный шарик с вставленной внутрь свечкой. «Эдвижина» бежала точно на него.       — Маяк, — ответил Док. — Мы уже в Африке. Подходим к северному мысу.       Гарри промолчал; очень сильно забилось сердце.       Все получилось: они переплыли море. Их не остановили, не разбомбили, не поймали. Совсем скоро они сойдут на берег незнакомого материка, а за океаном их ждет еще один. И что бы ни случилось в прошлом с ними обоими, оно навсегда осталось позади.       Конец ***       Высочайшее помилование для заключенного концлагеря в Третьем Рейхе было редкостью. В период с 1933 по 1941 годы включительно на свободу с возвращением доброго имени вышло всего несколько десятков человек: все они были чистокровные немцы с востребованными профессиями и несомненными заслугами перед Германией. С 1942 года практика помилования была полностью прекращена.