Однострочники

- Он выиграл, - говорит она. Ее слова заставляют Васко замереть. Он битый час пытался пробиться к ней, докричаться, заставить ее посмотреть на него, и вот она, наконец, ответила – но так, что по его спине бежит холодок, а руки замирают в дюйме от ее плеч. Она смотрит на него – и не видит, ее глаза пусты, а нежное, красивое – самое красивое – лицо напоминает лицо мертвеца. - Он выиграл, - повторяет она и начинает смеяться. Жутким, потусторонним смехом. Наверное, так смеются в аду, мелькает в его мыслях. Сухо, отчаянно, невыносимо жутко. - Он всегда говорил, что хочет умереть раньше меня, - говорит она, прекратив смеяться так же резко, как и начала. Васко ничего не остается, кроме как сидеть рядом с ней и слушать – ей не нужен собеседник, так говорят, чтобы не сойти с ума, чтобы не рухнуть в пропасть, полную крови: ее руки – в крови, и ее лицо – в крови, и лицо лежащего рядом Константина (того, что когда-то было Константином) тоже в крови. - Он говорил, что не хочет видеть, как я предам его. Как я буду счастлива с другим. Как буду растить не его детей. Васко знает: она любила своего не-кузена, а он любил ее. Васко понимает: сложись все чуточку по-другому, узнай она о своем рождении чуть раньше, и все было бы иначе. Чего Васко не знает, так это того, что ему делать – сейчас, и потом, и как вести себя с этой незнакомкой, которая сжимает в руке окровавленный кинжал. - Знаешь, - говорит она, и ее голос звучит иначе: он тихий, измученный, полный смертной тоски, и звучание ее голоса отражается в ее глазах, когда она, наконец, поднимает взгляд на него. - Знаешь, а ведь это не Константин здесь умер. Здесь умерла Бьянка. Васко знает и это. Кинжал в ее руке проткнул не только бывшего наместника Новой Серены, он проткнул и ее сердце, и на всем этом проклятом острове не найдется лекаря, который мог бы залечить эту рану. - Ничего подобного, - говорит он неожиданно даже для самого себя. А потом обнимает ее – крепко, так, чтобы она чувствовала, как бьется его сердце; как его грудь вздымается от дыхания; как его душа тянется к ней – раненой, сломленной, к все-еще-живой, но утихшей буре. Она не сопротивляется, и Васко кажется, что в его руках – кукла. - Ты научишься жить заново, - говорит он, и морщится от избитой фразы. – А пока ты будешь вспоминать, каково это, я буду жить за нас. За двоих. Она молчит долго – слишком долго, и он уже почти отчаивается, когда слышит тихое, как дыхание - Спасибо. А потом она до боли вцепляется в него и начинает не рыдать – выть раненым зверем. Васко кусает губы и знает: он сдержит свое слово, он вернет ее, чего бы ему это ни стоило. И даже если он никогда больше не увидит моря, о нем всегда будет напоминать его буря.