Octobertales

Come va, ragazzo, come va? Come va… Bene. (с)

      Он лежит на спине, чувствуя под собой острые камни, что так и норовят разодрать кожу. Над ним кружит стая ворон – их крики, резкие, нетерпеливые, заставили бы его поморщиться, а может и закрыть уши руками.       Если бы он мог пошевелиться.       Дым забивает нос и горло, въедается в лёгкие, что-то горит вокруг него – или он сам?       Ворон садится ему на грудь, крутит головой, посматривая то одним, то другим глазом. В его немигающем взгляде – пустота, его перья – черны как ночь, в его горле – предвкушающий клекот.       Ворон приступает к своему пиршеству.       Фабрицио кричит.       Его крик не слышен в шуме крыльев – стая присоединяется к собрату.

***

      Он просыпается от собственного крика. За окном – раннее утро, солнце едва показалось над горизонтом. В комнате душно, стены давят, и откуда-то из глубин встревоженного сознания выплывает давно забытый страх обрушения крыши.       Фабрицио наполняет стакан водой, с трудом убедив себя не запивать пережитый ужас чем-то более подходящим – алкоголь мог бы помочь сейчас, но потом обязательно станет хуже.       Он садится на порожках перед дверью, утренняя свежесть заставляет поёжиться – возможно, стоило переодеть мокрую от пота футболку, но сейчас он даже рад немного замёрзнуть. Пахнет листьями и пожухшей травой, где-то вдалеке слышен шум проезжающей машины. Птицы щебечут свои утренние песни, и Фабрицио почти успокаивается – ничто больше не напоминает о том, что он пережил во сне.       Пока где-то совсем близко не раздаётся карканье – резкое, почти насмешливое.       Фабрицио дёргается, собирается встать, чтобы уйти в дом – ему неприятно это слышать, хотя он и понимает, что это просто ворона.       Приступ боли в груди – где-то совсем рядом с сердцем – заставляет его судорожно вцепиться в стакан, едва не разбивая его. Сердцебиение ускоряется, удар за ударом, каждый раз словно иглой прошивая, словно острым вороньим клювом разрывая грудную клетку.       Фабрицио понимает, что это конец.       Вороны кружат над ним, он слышит их торжествующие крики. Или же это он хрипит, цепляясь пальцами за край ступеней?       Дышать всё труднее, он уже чувствует нехватку кислорода, перед глазами вот-вот начнет темнеть, он точно потеряет сознание, не сможет больше бороться – и это станет его концом.       Как-то отстраненно он думает о том, что перед смертью полагается, чтобы «вся жизнь пронеслась перед глазами». Фабрицио вспоминает детей. Мать. Затем, почему-то – Эрмаля.       Взгляд, затуманенный, кажется, слезами, натыкается на небольшую горку желтых листьев под деревом. Ветер слегка шевелит их, а потом сверху опускается ещё несколько, таких же ярких, хрустяще-осенних.       И Фабрицио чувствует, что боль в груди проходит. Что вороньих криков больше не слышно, кроме одной, где-то вдалеке, и в этом хрипло-сварливом карканье нет ничего жуткого.       А он, судя по всему, не умирает.       Лучи солнца пробираются среди опавших листьев, поднимаются по ступенькам и играют с оставшимися в стакане каплями воды.       В доме звонит телефон, и в другой раз он бы успел подумать о возможных – наверняка, ужасных – причинах звонков в такую рань, но, кажется, он уже исчерпал лимит панических атак на сегодня.       К тому же, на часах в кухне – половина восьмого, а это не так уж и рано.       Он делает пару глубоких вдохов, дыхание еще не совсем успокоилось. И, не глядя, принимает звонок. – Фабри? Не разбудил? – Эрмаль, как всегда, неприлично бодр, но что-то в его голосе заставляет Фабрицио напрячься, хотя он и так не особенно расслаблялся, – Мне приснился просто отвратительный сон... у тебя всё в порядке?       Скажи ему, – шепчет внутренний голос, всё ещё немного испуганно, всё с теми же противными нотками паники, потому что, конечно же, не может быть просто так, чтобы и Эрмалю тоже приснилось что-то подобное, наверняка это какой-то знак, возможно... – Ну же, скажи!       Фабрицио затыкает этот голос, твердо и непреклонно. Минуты слабости прошли, он уже вполне способен мыслить адекватно. – Всё хорошо, – он даже слегка улыбается, назло всему, назло всем своим страхам, и зная, что Эрмаль почувствует эту улыбку в его голосе.       И всё как будто действительно становится хорошо.