Хрупкость

      Прошло около двух недель с того момента, как они вернулись из Шотландии. С каждым днем де ла Круа становился все более молчаливым и угрюмым. Он все чаще задерживался в библиотеке до самого отбоя, а иногда и вовсе пропадал на несколько дней, ничего не объясняя. Под его глазами залегли темные круги. Казалось, он почти не спал и практически не притрагивался к пище. Однажды Аньель вернулся около полуночи, сильно прихрамывая на левую ногу. Чтобы не вызвать вспышку гнева, Чарльз притворился спящим, но сам внимательно наблюдал за графом. Когда тот переодевался, Гэлбрейт мог увидеть черные синяки на белой коже его любовника. Он ни на секунду не сомневался, что здесь не обошлось без доктора Мура.       Чарльз боялся притронуться к Аньелю, когда тот лёг в общую постель, а потому так и остался лежать к нему спиной, думая, что теперь со всем этим делать. Прошлые недели были замечательными, поистине наполненными светлыми моментами и теперь уже воспоминаниями, но вернулось именно то, чего Гэлбрейт с камнем на сердце ждал — отчужденность, галлюцинации и отвращение от той простой и приятной жизни, которая у них была. Чарльз решил написать утром Люмьеру в Пиенцу, просто чтобы сообщить. Несмотря ни на что, он не собирался оставлять Аньеля. Когда граф де ла Круа все-таки забылся сном, Чарльз повернулся к нему и несмело обнял за пояс. Гэлбрейту давно не было страшно за себя, но было страшно за него.       На утро Чарльз встал, но Аньеля дома уже не было. Настроение, чтобы пойти на учёбу, отсутствовало напрочь, но он и так был должен за эту возможность Люмьеру. Пока было время, он решил написать последнему письмо, но потом все-таки в том же письме обратился и к маркизу де ла Круа, который намного лучше мог понять, что происходило с его сыном. Когда Чарльз вернулся с учебы в тот день, Аньель лежал на кровати, подтянув колени к груди. Услышав шаги, он тихо позвал Гэлбрейта. Тот оставил вещи прямо в прихожей и скинул пальто, а затем прошёл в спальню к нему.       — Да, любовь моя?       — Побудь со мной немного. Мне так холодно.       Аньель ухватился за свое предплечье и закрыл глаза. Чарльз кивнул и забрался на кровать, ложась, как и ночью, за спиной Аньеля, мягко его обнимая и прижимая к себе, но затем Гэлбрейт сообразил и как следует накрыл Аньеля одеялом, а затем сгреб его в объятия.       — Я боялся, что ты не придешь, — прошептал Аньель.       — Почему же ты так думал? — Чарльз нежно погладил его по волосам.       — Я боялся, что навсегда останусь один в мире теней.       — Ты никогда не будешь один. Мы поклялись друг другу всегда быть вместе. Там, в Шотландии, помнишь?       — Помню. Я отдал тебе там свое сердце, — чуть слышно проговорил Аньель в ответ, а затем провалился в глубокий крепкий сон.       — Я люблю тебя, Нелло. И никогда не оставлю.       Чарльз поцеловал его в макушку и остался оберегать сон.       С каждым днем становилось только хуже. Аньель постепенно начал казаться больным, истощенным, голодным и холодным в том самом смысле, когда человека бьет озноб и охватывает тревожность. Чарльзу ничего не оставалось, кроме как ставить перед ним тарелки с едой или стараться вывести на разговор, но либо тот был сам не свой, либо попросту уходил от разговора или вовсе из дома. Гэлбрейт понимал умом, что это скорее неизбежность нежели та или иная прихоть сознания Аньеля. Болезнь все равно сделала бы с ним свое дело. Чарльз получил достаточно короткие, но добрые и поддерживающие письма от Виктора, где тот написал много приятных слов своему подопечному и просил не прекращать учиться, не бросать дело своей юности и сообщать, что будет происходить, и обещал, что сам решит любой вопрос, если все станет еще хуже, чем Гэлбрейт описал. Виктор также сообщил ему, что до декабря будет в определенных городах и странах, но если что, сможет перенести или прервать поездку и выехать в Кембридж, откуда заберет графа де ла Круа в самом дурном случае.       Аньель старался быть добрым и ласковым с Чарльзом, но иногда он словно забывал обо всем и начинал относиться к нему с крайним подозрением. Письма от доктора Мура приходили почти каждый день. Он был крайне недоволен своем протеже. Их встречи часто проходили на темных улицах, вдали от посторонних глаз. Как правило, он начинал с отборной брани, а иногда даже доходило до драк.       Однажды Аньель вернулся домой, прижимая к себе правую руку. На щеке был тонкий порез. Он старался держаться, но с первого взгляда было понятно, насколько ему больно. Позже Чарльзу удалось выяснить, что у него было повреждено плечо. Де ла Круа устало опустился в кресло и вздохнул. Идиллия, в которую так хотелось верить Чарльзу, просто разваливалась, абсолютно и совершенно, как тает на весеннем солнце прекрасный ледовый замок. По капле превращаясь в воду. Впервые за долгое время тот спросил:       — Где ты был, Аньель?       — Я шел на учебу, но он меня перехватил.       — Аньель… — Чарльз устало вздохнул. — Уезжай домой.       — Я дома.       — Тебе небезопасно жить здесь. И учиться.       — Я не понимаю, Чарльз. Почему ты больше не рад мне?       Чарльз снял очки и тяжело вздохнул.       — Я рад тебе, и люблю тебя не меньше, чем раньше. Но боюсь за тебя все сильнее.       — Просто неудачный день, — отмахнулся Аньель.       — Брось Кембридж.       — Но я хочу стать врачом.       — Поступай в другой университет. Поступай во Франции.       — А ты?       — А что я?       — Я не хочу терять тебя. Чарльз, — он поднялся и коснулся здоровой рукой его щеки, — я не хочу никуда уезжать.       — Тогда дай ему сразу убить тебя. За каким ты мучаешься столько времени! Неудачный был у него день! — Чарльз встал и отвернулся, отходя к окну. — Ты не понимаешь, как тяжело на это все смотреть! Последние две недели происходит просто последняя чертовщина!       Аньель растеряно молчал, не зная, что сказать. Он и сам чувствовал, что что-то происходит. Чарльз всхлипнул, и его плечи дернулись, а затем тот неровно вздохнул.       — Каждый день ты приходишь домой с синяками, ссадинами, отмахиваешься, что был трудный день, ничего не ешь, трясешься от страха, но тебя все устраивает. Ты не ешь, нормально не спишь. Ты весь, как оголенный нерв. Как себя должен чувствовать я? Да и это совершенно не важно — как мне. Но я не знаю, что делать с тобой.       — Я исправлюсь. Честное слово, исправлюсь.       — Ты ничего не исправишь, Аньель. Ни себя, ни это. Ты убьешь и себя, и меня заодно.       Аньель подошел к нему и крепко обнял, а потом вдруг понял, что и сам начал плакать.       — Аньель, твое плечо…       — Болит.       — Но подвижность… Нужно что-то сделать.       — Нужно вправить. Я скажу, что делать, — устало ответил он. — Только не прогоняй меня.       — Я не прогоняю тебя. Ладно… Давай.       Чарльз усадил Аньеля на кровать и осторожно раздел его по пояс. Это был трудоемкий процесс, ведь Чарльз по-настоящему боялся навредить Аньелю, но когда все получилось, он даже выпил бокал вина, чтобы точно успокоиться. Был уже поздний вечер и стоило ложиться спать, но внутри его трясло, и Гэлбрейт чувствовал, как ему нехорошо. Сам Аньель же практически сразу же уснул, подтянув колени к груди. Чарльз мог слышать, как он тихо просит маму прийти к нему. Чарльз подмылся, а затем переоделся и лег к Аньелю, обняв его за пояс и прижав к себе, осторожно и бережно.       — Нелло, мой Нелло… Спи спокойно.       Лицо Аньеля разгладилось и он начал дышать ровно и глубоко. Чарльз же наоборот уже давно не мог безмятежно спать, а потому просто лежал с Аньелем долго, пока сон его окончательно не забирал. Гэлбрейт поцеловал его в плечо и закрыл глаза только уже совсем глубокой ночью.       Следующую неделю дня три Аньеля не было не слышно и не видно вообще. Он не появлялся дома, не ходил на занятия, а когда вернулся, то был похож на бледного и изможденного, совершенно больного ворона. Все те три дня Чарльз не находил себе места, а письмо, которое, что удивительно, было написано самим маркизом де ла Круа, не вселяло никакой надежды на то, что Аньелю может стать лучше, ведь с каждым разом ему становилось все хуже, хотя, безусловно, на непродолжительное время его болезнь замирала, но потом возвращалась с ужасающей силой. Гэлбрейту очень эмоционально тяжело давались переживания, а потому он даже зачастил с письмами Виктору Люмьеру, что тот в один день просто взял и приехал в Лондон, вызвав юношу к себе для серьезного разговора. Как оказалось, Люмьер был по делам в Руане, откуда достаточно быстро добрался до Кале и следующим утром был уже на месте. Несмотря на то, что Виктор сотни раз зарекался вмешиваться в жизнь Аньеля, он все-таки пришел к ним домой в то воскресное утро, когда ослабевший граф беспробудно спал в кровати, заботливо укрытый порядком изможденным Чарльзом.       — Ты плохо выглядишь, Чарльз. Тебе стоит присесть.       — Простите, месье Люмьер, — Гэлбрейт сел на край кровати и тяжело вздохнул, — я почти не спал.       Виктор кивнул и покачал головой.       — Вижу, тебе нелегко. Ты не должен нести за это ответственность.       — Можно ли что-то с ним сделать? Как-то помочь? — Чарльз поднял на Люмьера уставший взгляд.       — Боюсь, что сейчас медицина бессильна. — Виктор поджал губы.       — А что они могут предложить?       — Жгучие притирки, удушение, утопление, прижигания, связывание… — с отвращением перечислил тот.       — Боже милостивый! — в сердцах воскликнул Чарльз, хотя его голос был не громче шепота.       — Вот почему мы не можем отправить его в больницу, его просто загубят…       — Но так он раньше загубит себя сам.       — Мы бы и хотели его забрать, но он сбежит, — пояснил Виктор, наконец, позицию семьи де ла Круа.       — Значит… Только так? — с горечью добавил Гэлбрейт.       — Я не знаю как, Чарльз… Я уже не знаю, как.       Некоторое время они разговаривали, и Виктор предложил сделать для Чарльза чай. Он сам поставил чайник на огонь и приготовил чашки. Они оставили Аньеля в комнате, а сами расположились на небольшой кухне.       — Месье Люмьер, спасибо вам, что приехали.       — Просто Виктор, ведь мы уже не чужие друг другу люди, — сказал Люмьер, садясь на стул.       — И спасибо, что помогаете с оплатой обучения… — робко добавил Гэлбрейт.       — Пожалуйста. Как ты успокоил Аньеля?       — Он пришел в таком состоянии часа четыре назад, едва стоял на ногах, и я заставил его выпить настойку пиона уклоняющегося и мяты перечной, и помогло, он очень быстро заснул.       Виктор понимающе кивнул и некоторое время молчал, а затем произнес:       — В тебе столько терпения и столько мужества, Чарльз. И очень много любви. Но ты устал. Мы с его отцом старались придумать и решить, что можно было бы сделать, чтобы помочь Аньелю, но, к сожалению, запереть его в замке, чтобы он не навредил себе или другим… Он навредит и себе, и другим, и хорошо, если не больше.       — Но как быстро он сойдет с ума? — с камнем на сердце спросил тот.       — Очень быстро. И неизбежно, Чарли. Неизбежно.       Аньель открыл глаза лишь спустя несколько часов. Он чувствовал себя уставшим и совершенно потерянным. Последние дни он заметил, что совершенно перестал понимать, что с ним происходит. Он постоянно слышал надоедливый шум в своей голове. Это сильно истощало его силы. Однако более всего его пугали встречи с Кристианом. Доктор стал совершенно непредсказуемым, и в каждом его жесте, каждом взгляде читалось сильное отвращение к графу де ла Круа. Голоса слышались с кухни — Виктор и Чарльз так и беседовали, только их разговор стал менее формальным: Люмьер снял костюм, они выкурили несколько самокруток и выпили несколько чашек чая, и Виктор даже сам приготовил для Гэлбрейта яичницу с картофелем и фасолью. Приподнявшись на локте, Аньель наполнил стакан водой из графина и прислушался. Ему показалось, что он слышал знакомый голос. Сделав глоток, граф де ла Круа тяжело сел, чувствуя, как боль пронзает все его тело. Совершив над собой усилие, он поднялся на ноги и побрел на звук. Чарльз замолчал первым, когда увидел в дверном проеме силуэт Аньеля. Гэлбрейт вскочил и подошел к нему, сразу же обхватывая за пояс и сажая на стул.       — Ох, зачем же ты встал…!       Аньель тяжело перевел дыхание и посмотрел сначала на Чарльза, а потом на Виктора.       — Я услышал голоса.       — Ты мог просто меня позвать. Как ты? — Чарльз обеспокоенно смотрел на любимого юношу.       — Привет, Аньель. Прости, что в гостях у вас так внезапно, — тихо сказал Виктор, смотря на его осунувшееся лицо.       — Я рад тебя видеть. — Тот слабо улыбнулся Виктора и обхватил себя руками. Его знобило.       Люмьер встал и отошёл к шкафчику, а затем достал горчичный порошок.       — Неси таз с горячей водой, Чарльз. И покрывало.       Тот удивлённо посмотрел на Люмьера, но кивнул и пошёл в ванную комнату.       — Прости меня за мой вид, дядя.       — Как ты себя чувствуешь? — Виктор поставил банку на стол и взял ложку. Гэлбрейт тем временем вернулся и поставил под ноги Аньеля таз с холодной водой и стал греть воду, но перед этим накинул графу на плечи покрывало.       — Кажется, я заболел. Все тело ломит и болит голова.       — Тебе стоит взять больничный и полежать дома.       Виктор тем временем разводил в воде горчичный порошок в отдельной кружке.       — Профессора не любят тех, кто пропускает занятия. — Аньель вздохнул, переплетая пальцы с пальцами Виктора. — Дядя, я не уверен, что сделал правильный выбор.       — Какой же? — Люмьер отложил ложку и накрыл руку Аньеля второй ладонью.       — Я не уверен, что стану хорошим врачом.       — Почему ты так решил? — Виктор внимательно посмотрел на названного сына.       Аньель неуверенно посмотрел на Чарльза, а потом понизил голос.       — Доктор Мур говорит, что я бездарен.       — Доктор Мур заблуждается.       Аньель посмотрел на Виктора и вздохнул.       — Я думал о том, чтобы вернуться.       — Вернуться домой? — Виктор даже был готов зацепиться за эту мысль. — Дедушка и бабушка о тебе очень волнуются. И папа тоже.       — Как себя чувствует отец?       — Сносно, но по осени впадает в тяжёлое состояние. Ему сейчас непросто.       — Чарли предлагал мне как-то вернуться во Францию. Мне тяжело здесь.       — Тогда вернись. Тебя всегда ждут дома. — Люмьер погладил Аньеля по руке. — Можешь вернуться со мной.       Аньель посмотрел на Чарльза.       — Мне нужно закончить здесь дела. Я бы хотел закончить семестр, если мое здоровье позволит.       — Аньель, если ты хочешь домой, поезжай домой.       — Я должен обо всем подумать. Сейчас я очень устал. Как долго ты здесь будешь?       — Я приехал три часа назад. Могу задержаться на пару дней, если позволите.       — Я бы очень этого хотел, — произнес Аньель, заходясь в приступе сухого кашля.       Виктор вылил горчичную воду в таз, а Чарльз горячую с плиты, а затем они попросили Аньеля опустить в таз ноги. Граф де ла Круа закрыл глаза и обхватил себя руками. Люмьер тем временем стал варить для него вино со специями на плите.       — Твой отец сейчас дома в Париже, мне же пришлось уехать. Дедушка неустанно о тебе думает. А с бабушкой… я не общаюсь.       — Почему? — удивленно спросил тот, приоткрывая глаза. Он чувствовал, как его вновь начинает клонить в сон.       — Она со мной поссорилась, не сошлись во взглядах на ситуацию.       — Это связано с отцом?       — Скорее с дедушкой.       — Мне кажется, я был слишком суров к нему, — произнес Аньель так, будто обращался скорее сам к себе.       — К папе?       Виктор обернулся и посмотрел на Аньеля.       — Да. Многие врачи, с которыми я общался в Америке, и вовсе не считают его за человека, но он невинен, как дитя.       — Венсану будет спокойнее, если ты вернешься домой. Он очень о тебе переживает.       — Но почему?       — Он твой папа. Он всегда о тебе беспокоился. Даже если ты думаешь, что это не так.       — Я не думал, что вообще интересен ему.       — Если бы твой папа тебя не любил, он бы каждый день не спрашивал у меня еще с твоего малолетства, как ты там, что тебе нравится, во что ты играешь…       Брови Аньеля взмыли вверх.       — Мне кажется, ему бы понравились многие игры больше, чем мне.       — Он спрашивал любишь ли ты сказки, шоколадки и игрушки. Тебе было семь, и он очень боялся тебе что-то подарить, но в конечном итоге купил тебе стетоскоп, который тебе подарил я.       — Этот подарок выбрал он?       — Сам. Пошел и купил, что главное. Я его за руку не отводил. К тому же достать такой прибор было непросто.       — Я взял его с собой, когда поступил в Кембридж. Он приносит мне удачу.       — Папа всегда знал, что ты будешь выдающимся ученым.       — Не будет ли он разочарован, если я вернусь?       — Не думаю, ведь чтобы стать настоящим ученым не всегда необходимо иметь образование Кембриджа, или же образование вовсе. Скажи, папа выдающийся художник?       — Лучший из всех, кого я знаю.       — И твой папа бросил Сорбонну, юриспруденцию, назло отцу и ушел жить и голодать в одиночестве, но писать картины.       — Но папа болен. Я читал Чезаре Ломброзо, и в своей книге «Гениальность и помешательство» он отмечает, что часто выдающийся ум идет рука об руку с поражениями психики и девиациями.       — Возможно, но нет правил без исключений, их подтверждающих, верно? — Люмьер снял с плиты кастрюлю с горячим вином и налил напиток в чистую кружку и протянул Аньелю.       — Мне кажется, отец очень умен. Раньше я полагал, что это не так, но я ошибался.       — Ты сильно ошибался. Разум твоего отца настолько силен, настолько невероятен, что многое, что он знает и понимает, мне, пожалуй, не всегда получится осознать. Я ведь всего лишь слышу музыку и записываю ее. Возможно, в этом тоже моя… девиация?       Аньель улыбнулся и кивнул. Эта беседа напомнила ему о разговорах, которые они вели, когда он был еще совсем мальчиком.       — Я бы хотел это понять.       — Если хочешь, я могу попробовать договориться об отсрочке твоей учебы. Может быть, тебе стоит провести время дома, а затем вернуться. Прошло всего полтора месяца.       Аньель вздохнул и посмотрел сначала на Гэлбрейта, а затем на Виктора.       — Меня не станут осуждать?       — Никто не станет, Аньель. — Чарльз взял его ладонь в свою и нежно поцеловал в щеку. — Поступай, как тебе сердце велит. Если хочется домой — домой. В Париж.       — Я не хотел бы с тобой расставаться.       — Как и я, милый, не хотел бы. Но тебе нужно отдохнуть и прийти в себя.       — Мы ведь встретимся потом?       — Ближайшие выходные дни только на Рождество, но я обещаю, что мы встретимся даже раньше. Я постараюсь вырваться как можно скорее. — Чарльз обнял Аньеля и бережно прижал к себе. — Так я буду спокоен, что ты в безопасности.       Аньель постарался улыбнуться, но он почувствовал, как к горлу подступает ком.       — Только не забывай обо мне.       — Помнишь, что мы пообещали друг другу в Эдинбурге? — Гэлбрейт улыбнулся, взяв лицо Аньеля в ладони.       — Помню, — улыбнулся Аньель и прижался своей щекой к его щеке. — Когда мы отправляемся, дядя?       — Когда ты будешь готов преодолеть почти целые сутки пути, Аньель. Не завтра днем. Думаю, мы могли бы переждать пару дней, пока тебе станет лучше.       Аньель крепче прижал Чарльза к себе.       — Я буду писать тебе письма каждый день.       — Я буду ждать их, с нетерпением новых, с нетерпением отвечать.       Гэлбрейт нежно поцеловал его, даже не стесняясь Люмьера. Ответив на поцелуй, Аньель некоторое время молчал, обдумывая все услышанное.       — Я бы хотел прилечь, но я бы не хотел оставаться один.       — Я лягу с тобой.       — Я приготовлю тебе ужин, Нелло. — Виктор встал и принес тому из спальни забытую домашнюю обувь.       — Вы слишком добры ко мне. Я вас не заслужил.       — Родных не заслуживают. Их любят, и они тебя любят.       Виктор тем временем достал фасоль и картофель, а также яйца, чтобы повторить завтрак для Аньеля. — У вас почти ничего нет, поэтому приготовлю, что нашел. Час ранний. Когда ляжете, я пройдусь к ближайшему рынку.       Аньель виновато опустил глаза.       — Мы часто слишком устаем, чтобы думать о еде.       — Могу понять. Я раньше тоже был таким. Лет в двадцать с небольшим. Ложитесь, мальчики. Через минут двадцать я принесу тебе, Аньель, завтрак.       Поблагодарив Виктора, Аньель с трудом поднялся на ноги и, опираясь на руку Чарльза, отправился в спальню. Гэлбрейт посмотрел на Виктора с усталой улыбкой, но затем они скрылись в коридоре, оставив Люмьера наедине с мыслями и жарящийся яичницей на сковороде.       — Тебе бы тоже следовало отдохнуть, — произнес Аньель, когда они оказались в небольшой, но уютной спальне, где вдоль стен были аккуратно сложны медицинские книги, романы и мифы.       — Я страшно хочу спать. Последние три дня как-то не довелось. — Чарльз сел на кровать, уложив сперва Аньеля и накрыв его ноги одеялом, а затем снял с себя рубашку.       — Засыпай, а я буду охранять твой сон, — ответил граф де ла Круа с полуулыбкой.       — Я подожду, пока ты поешь, а затем сам заснешь. — Чарльз лег рядом с Аньелем, вытянувшись на постели. — Я люблю тебя.       — И я тебя, Чарли. Ты мой свет.       — Твой северный свет. — Чарльз улыбнулся, потянулся и нежно поцеловал графа де ла Круа.       Устроившись на груди у Гэлбрейта, Аньель закрыл глаза и широко улыбнулся.       — Я верю, что теперь все будет хорошо.       — Будет… — Чарльз запустил пальцы в волосы Аньеля, в упругие медные кудри, ласково поглаживая, пока в один момент его не одолел крепчайший сон.       На протяжении ближайших дней Аньель практически не вставал с постели. Лишь в концу недели ему стало немногим лучше. Виктор все время оставался рядом с ним и заботился: готовил, помогал умыться и дойти до уборной, стирал одежду и приводил её в порядок. Чарльз тем временем ходил на учёбу и за мясом с овощами и крупами на ближайший рынок. Аньель больше не говорил о Кристиане, но каждый раз, когда он засыпал, его мучили кошмары. Виктор отослал письмо в особняк на Сен-Жермен, чтобы сообщить, что в течение недели они с Аньелем вернутся домой. В день перед самым отъездом Аньель сидел в их спальне и перебирал книги. Большинство медицинских трактатов он решил оставить в Кембридже, чувствуя, что желание даже просто взять их в руки у него возникнет не скоро. Чарльз сидел рядом с Аньелем, положив ему голову на плечо и говорил, как сильно его любит, и что будет скучать, но обязательно приедет сразу, как только сможет. Перед тем, как они отправились на железнодорожную станцию, Чарльз повесил на шею Аньеля особый амулет из серебра — кельтский узел любви с контурами сердца. Подобными подвесками кельты обменивались во время обряда венчания, вместо обручальных колец. Аньель улыбнулся ему, крепко обнял, а затем нежно поцеловал. Чарльз обвил его пояс, прижал к себе ближе и ответил на поцелуй. Люмьер же стоял в стороне с вещами и смотрел на них, дымя папиросой. Погода стояла дождливая. По крыше станции барабанили капли, стремительно темнело и холодало. Наконец, пришло время прощаться. Аньель нехотя отпустил Гэлбрейта и, подхватив немногочисленные оставшиеся вещи, отправился вслед за Виктором на платформу. Люмьер попрощался с Гэлбрейтом, ласково его обняв, а затем сказал:       — Учись хорошо. Мы позаботимся об Аньеле.       Поезд остановился на платформе буквально на пять минут, а потому Чарльз стоял и смотрел, как Люмьер и Аньель садились в вагон, затем располагались в свободном купе. Когда поезд тронулся, Аньель снял шляпу и провел рукой по волосам.       — Я так люблю его, Виктор, — произнес он тихо.       — Да, я вижу. — Люмьер улыбнулся и приобнял названного сына. — Он очень хороший.       — Не понимаю, почему я этого не осознал еще год назад.       — Любовь достаточно любопытная штука… Часто мы не понимаем, что это она и есть. Приходит, затаившись… Я тоже долго не понимал. И не раз.       Виктор погладил Аньеля по волосам.       — Как это вышло с моим отцом?       — Как это вышло с моим мужчиной. Я три года от него бегал, условно, конечно, а потом четыре месяца ближе к телу не подпускал… Точнее, подпускал, но не до конца.       Виктор чуть улыбнулся, погружаясь в воспоминания. Аньель задумчиво посмотрел на свои руки и вздохнул.       — Иногда я делаю что-то, чего не понимаю.       — Например?       — Я женился.       — Что же… Этого не исправишь. А ты хотел бы?       — Мне нравится Джой. Она напоминает мне о маме.       — Я заметил, милый. Она правда на неё похожа.       — С ней мне очень спокойно, но я не люблю ее так, как люблю Чарли.       — Себастьян тоже был женат, за много лет до меня женился на женщине по имени Флоренс. Твой отец женился, твой дедушка женат… Все так или иначе женятся. И только я и, видимо, Чарльз тоже не планирует. Если бы ты не женился, в конечном итоге тебя бы женил дедушка.       — Я должен продолжить род. Дедушка мне все время об этом говорит.       — Как и твоему папе говорил. Тебе ведь не из-за этого жаль. А потому, что ты обманул Чарльза?       Аньель кивнул.       — Я так и не смог ему признаться.       — Думаешь, он не поймёт?       — Но как?       — Чарльз знает, что тебе так или иначе придётся это сделать. Ты граф, и он знал, на что шёл, начиная с тобой отношения. Граф де ла Круа тяжело вздохнул.       — Я бы хотел жить в тихом уединенном месте с ним.       — Это возможно. Как я с твоим папой?       — Да. Кембридж потерял для меня всякое очарование. Я чувствую здесь себя чужим.       — Вы обсуждали это с Чарльзом? — Виктор с участием посмотрел на Аньеля.       — Он предлагал мне уехать во Францию.       — Во Францию?       — На Лазурный берег.       — О, это ведь здорово. А что Чарльз думает об учёбе?       — Я не думаю, что ему стоит бросать образование.       — Ты мог бы пока жить дома, а летом вы могли бы жить на море, я мог бы купить вам дом.       — Что будет со мной, Виктор?       — А что с тобой может быть?       Он обхватил себя руками и шмыгнул носом.       — Еще в Америке я испытал дурное предчувствие. Я думаю, что могу умереть.       — Милый, это лишь эмоции, просто тревога. Знаешь, поговори об этом с папой.       — Мне кажется, я болен, но не могу понять причин своего недуга.       — Поэтому я и говорю, что тебе стоит обсудить все с родителем. Он… много понимает. — Виктор прижал к себе Аньеля. — Попробуй ещё поспать.       Аньель устало улыбнулся Люмьеру и положил голову ему на плечо.       Путь до Парижа был долгий, а потому, добравшись до Дувра, они пересели на паром до Кале и вновь сели на поезд привычным маршрутом, и были в особняке де ла Круа около шести часов следующего дня. Их встретили герцогиня и герцог, а также маркиз, который после всех, но вышел из комнаты, чтобы встретить сына. Венсан выглядел обеспокоенным, в то время как Анри и Жозефина держали лицо. За последние несколько месяцев Венсан слегка осунулся, но благодаря чуткой заботе со стороны семьи, выглядел относительно хорошо. В руке за спиной он держал причудливую игрушку — сказочного единорога, которую когда-то подарил ему Люмьер. Когда маркиз сильно переживал, он всегда держал его поблизости и это немного успокаивало его.       — Как и обещал, привёз ребёнка домой, — произнёс Люмьер, поставив вещи в прихожей, которые сразу же забрали слуги.       Венсан бросил взгляд на родителей, а затем осторожно приблизился к Аньелю.       — Я рад тебя видеть, — проговорил маркиз, стараясь избегать зрительного контакта, но внимательно наблюдая за выражением лица сына.       — И я рад тебя видеть, отец.       — Разговаривайте, отдыхайте. Помни, что я сказал тебе, Аньель. — Виктор чуть улыбнулся. — А я к себе пойду.       Венсан взял Аньеля за руку и повел в гостиную.       — Ты можешь не прятать от меня игрушку. Я не буду смеяться, — мягко сказал Аньель.       Маркиз улыбнулся.       — Он первым узнал о том, что ты возвращаешься в Париж.        Граф де ла Круа опустился в кресло и протянул руку к единорогу.       — Можно? Он очень славный.       Венсан немного опасливо кивнул.       Виктор тем временем взял один из своих чемоданов, а потом просто покинул дом, попрощавшись с Анри и кивнув герцогине, которая с ним ни словом не обмолвилась со дня ссоры. Жозефина посмотрела на Анри и горделиво вскинула голову.       — Не смотри на меня так, словно я тебе враг.       — Ты знаешь, что не права, — ответил ей Анри.       — А как по-твоему я должна принимать его в нашем доме? — Герцогиня прищурилась, глядя на супруга с явным неодобрением.       — Без него мы лишились бы и сына, и внука.       — Но он вполне способен жить отдельно в своём доме.       — Неужели ты уже позабыла, как тяжело было с Венсаном в дни его отсутствия? — Герцог поднял бровь. — Ты можешь винить меня, но наш бедный сын уже хлебнул сполна. И если бы не Виктор Люмьер, я бы никогда не смог понять, как хрупко его состояние.       — Виктор для тебя словно бы святой!       — А это разве не так?       — Анри, он просто человек.       Герцог промолчал, а затем приблизился к двери, разделявшей холл и гостиную.       — Посмотри, как спокойно они говорят.       — Их отношения всегда зависели от желания Венсана и от расположения Аньеля, — тихо возразила герцогиня.       — Но Аньель бы сам не вернулся домой, а Венсан и вовсе мог бы снова впасть в то состояние.       Жозефина некоторое время молчала.       — Ты прав. Увы, но прав.       Тем временем Аньель мягко расспрашивал отца о его самочувствии. В этот раз он не испытывал привычного раздражения и старался сделать все, чтобы маркизу было комфортно. Венсан же послушно отвечал на вопросы, поглаживая единорога. Через некоторое время он даже настолько осмелел, что начал смотреть сыну в глаза.       — Скажи, что тебя беспокоит больше всего? — вдруг спросил Венсан.       Аньель на секунду задумался.       — Я боюсь того, что мне может что-то угрожать. Виктор сказал, что это просто тревога, но это чувство не проходит ни на секунду. Мне страшно, отец, — ответил граф, вскинув подбородок, словно был готов тут же начать защищаться.       Венсан понимающе кивнул, а затем протянул руку и коснулся щеки сына. Это прикосновение было невесомым и мимолетным, но все же Аньель ощутил, как обеспокоен маркиз.       Жозефина некоторое время смотрела и слушала, наблюдая на сыном и внуком, а затем развернулась и покинула коридор, спустившись в холл, где немедленно потребовала, чтобы принесли ее плащ. Герцог лишь удивленно проследил за супругой, гадая, что вызвало столь решительный уход. Жозефина нагнала Люмьера через улицу, зная, что тот пойдет домой пешком.       — Стой, Люмьер, — произнесла герцогиня де ла Круа ему в спину.       — Какая неожиданность. Забыли сказать, какой я плохой человек? — съязвил тот.       — Нет. Хотела уточнить о состоянии Аньеля.       — Прямо здесь, прямо сейчас? — Люмьер изогнул бровь.       — Виктор, — начала она, но помедлила, — пойдем к нам. Я признаю, что выгонять тебя недостойно.       — Ты не обязана меня любить и принимать, но…       — Многие твои действия меня возмущают, но не признать, что ты… член семьи, я не могу.       — И что ты предлагаешь? — Виктор внимательно на нее посмотрел.       — Пойдем ужинать. Если захочешь поехать домой — возьмешь фиакр. Но не уходи так.       В гостиной уже совсем стемнело. Венсан, слегка устав от разговора, начал ерзать на кресле. Несмотря на то, что он любил сына, долго пребывать с ним наедине ему было тяжело. К тому же темнота внушала ему непередаваемый ужас. К тому времени подоспел Люмьер, который вошел в комнату и предложил Аньелю пройтись до сада во внутреннем дворике, перекурить и подышать воздухом перед ужином.       — С удовольствием, — ответил Аньель, обеспокоено посмотрев на маркиза.       — Папа немного утомился. Ты ведь знаешь, разговоры ему даются нелегко.       — Могу ли я что-то сделать?       — Пусть папа отдохнёт. Давай ненадолго его оставим.       Аньель поднялся, но прежде, чем подойти к Люмьеру, поцеловал отца в макушку. Венсан вздрогнул, но поднял на него удивленный взгляд. Граф де ла Круа чуть улыбнулся ему в ответ. Виктор улыбнулся, сжал плечо Венсана и сказал:       — Мы ненадолго. Отдохни пока, а потом будем ужинать.       Маркиз медленно кивнул.       — Ты мог бы зажечь свечу?       — Конечно.       Виктор подошел к небольшому фонарю, который был исполнен в причудливой, но изящной, словно бы кружевной металлической форме. Затем он поджег фитиль. Оставив Венсана отдыхать, но тому компанию составила мать, пока шли приготовления к ужину, Виктор вышел с Аньелем во двор особняка, где был небольшой фонтан, кусты шиповника и пахло сыростью.       — Отец так чист и невинен.       — В этом ты прав. Сейчас он именной такой, каким я его узнал.       — Мне стыдно, что я думал про него плохо.       — Ты можешь извиниться перед ним за это. Как и ему стоит перед тобой, что он не был таким участливым, как стоило.       Люмьер закурил и протянул портсигар названному сыну.       — Он делал все, что мог. Он вовсе не был плохим отцом.       — Так скажи папе об этом. Он… Ему важно это знать. Даже если ты считаешь, что это не так.       — Я скажу ему… после. Мне кажется, теперь я понимаю его лучше.       — Сказал бы, что рад, да не могу. Не хотелось, чтобы ты чувствовал себя столь тревожно и тяжело. О чем вы говорили?       — Я расспрашивал его о том, как он себя чувствует и что именно он чувствует. Ведь со стороны кажется, будто он постоянно находится в своем собственном мире.       — И да, и нет. Иногда он смотрит на меня настолько ясным взглядом и говорит такие простые, но одновременно важные вещи, что я бы никогда не подумал, если бы не знал, что Венсан болен.       Аньель кивнул. Некоторое время они молча курили, бродя по саду.       — Почему именно единорог?       — Потому что я — Верховный Единорог. Папа любит сказки про единорогов и лисичек. Мы даже завели лисиц в замке… Один невероятно похож на дедушку, а его дети на папу и на тебя. — Виктор обнял Аньеля и сам поцеловал в макушку. — С такой же медной шерсткой.       — Правда? — Граф удивленно вскинул брови. — Когда мы были в Шотландии, Чарльз мне рассказал одну легенду про единорогов. Думаю, я расскажу ему ее перед сном. Если позволишь.       — Конечно, позволю, милый. — Люмьер кивнул и улыбнулся. Постепенно вновь начался дождь. — Кажется, пора обратно.       Аньель вздохнул и слегка поежился.       — Я соскучился по французской еде.       — Пойдем скорее.       Они вернулись в дом, где было тепло и сухо, и уже накрыли на стол.       — Мне следует переодеться к ужину. Я неподобающе выгляжу, — произнес Аньель, заметив свое отражение в одном из зеркал.       — Только если тебе в самом деле это необходимо. — Виктор кивнул и они поднялись, чтобы привести себя в порядок, и через десять минут спустились к столу.       — Живя с Чарльзом, я совсем не думал об этом, но дедушка не простит, если мы будем выглядеть неподобающе.       — Чарльз… На Рождество, вероятно, вы сможете увидеться… Будешь ли ты приглашать свою супругу?       — Полагаю, это мой долг. Мне придется открыть правду Чарли. Надеюсь, он поймет меня.       — Только не пиши. Лучше скажи ему, когда он приедет. Когда будет наилучший момент.       — Хорошо. Перед сном я напишу ему первое письмо. Отправлю с утренней почтой.       — С завтрашнего дня меня здесь уже не будет, я должен ехать по работе, и вернусь я только через неделю, но уеду потом уже после своего дня рождения.       — Я постараюсь позаботиться об отце наилучшим образом.       — Папа любит сказки, сладости и боится темноты. — Виктор улыбнулся. — Я буду спокоен, что ты заботишься о нем.       — Он будет в безопасности.       — Я в тебе уверен.       Ужин прошел без происшествий, после чего все отправились спать, но Люмьер позволил Аньелю проскользнуть мышкой в комнату и устроиться на кровати, когда Венсан уже планировал отходить ко сну. Маркиз сначала отнёсся к сыну с недоверием и крепко прижал к себе единорога, будто тот мог его защитить, но когда Виктор объяснил ему цель визита Аньеля, он немного расслабился и даже позволил себе чуть улыбнуться.       — Не переживай, — Виктор поцеловал Венсана в щеку, — пусть расскажет. — Люмьер устроился на постели рядом с маркизом. — Мне тоже очень любопытно. Аньель потуже запахнул свой халат и начал рассказывать об удивительных животных, которые когда-то населяли зеленые холмы Шотландии. Также, он не забыл упомянуть, что именно единорог стал национальным животным этой маленькой страны. Люмьер слушал Аньеля с интересом, и, что греха таить, конечно, даже Венсан увлекся историей сына.       Заметив, как внимательно его слушают, граф де ла Круа закончив одну историю, тут же начал рассказывать другую. Несмотря на то, что он не всегда внимательно слушал Чарльза, сейчас слова рождались у него в голове сами по себе. Помимо единорогов, он рассказывал о старинных замках, о принцах и принцессах, о кровожадных драконах и отважных рыцарях. Не смотря на то, что рассказ был интересным, постепенно Венсан начал засыпать. Его веки стали тяжелыми, а речь Аньеля вдруг стала столь сложной для понимания. Устроившись у Виктора на плече, он был готов провалиться в сон, но вдруг почувствовал, что что-то не так. Сонно посмотрев на сына, маркиз почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Аньель все также сидел на кровати, но его взгляд был устремлен к одной из стен. Его губы беззвучно шевелились, а руки сильно дрожали.       — Аньель? — Виктор позвал его. — Аньель! — Тот тронул графа за плечо.       Юноша вздрогнул и очень медленно повернулся к Виктору.       — Почему он здесь? — спросил Аньель изумлённо.       — Милый мой, здесь никого нет. — Виктор подобрался ближе к нему и взял за плечи. — Должно быть, ты переутомился.       Аньель обернулся, но в комнате действительно не было никого, кроме их троих.       — Простите.       — Я принесу тебе что-нибудь успокаивающее. Венсан, не засыпай, присмотри за ребенком.       Венсан протер глаза и придвинулся к Аньелю.       — Виктор, у меня есть просьба. Я знаю, что не могу просить об этом, но мне бы не хотелось сегодня спать одному, — робко сказал Аньель.       Люмьер вышел из комнаты и вернулся через несколько минут со стаканом, сильно пахнущим спиртом и травами. Венсан по-прежнему сидел рядом с Аньелем, обдумывая предложение. Было заметно, что этот процесс дается ему крайне тяжело. Люмьер напоил графа водой, а затем сказал обоим забраться в постель. Виктор зажег ночник и сам принялся переодеваться ко сну. Еще прежде, чем Люмьер успел лечь, отец и сын крепко заснули, прижавшись друг к другу. Виктор некоторое время сидел на постели, смотря на свою семью. Ему было и горько, и до странного тепло на душе.       Постепенно их жизнь вошла в привычное русло. Аньель сдержал свое слово и каждый вечер писал письма Чарльзу. Он писал ему обо всем, что с ним происходило, о своих страхах и чувствах. В ответ же он получал не менее подробные письма. Читая их, Аньель нередко начинал плакать. В такие моменты он был рад, что в особняке было множество укромных мест, и никто не видел его слабости. Ему нестерпимо хотелось вновь увидеть Гэлбрейта и он считал дни до Рождества.       Пока Виктор отсутствовал, Аньель много времени проводил с отцом. Он читал ему сказки, а временами, когда Венсан позволял, смотрел за тем, как он рисует. Иногда они просто сидели вместе в студии маркиза, которая была оборудована на мансарде особняка, и слушали, как барабанит дождь и завывает ветер. Оказалось, что для каждого звука у маркиза есть своя палитра. А вечерами они просто говорили обо всем на свете, часто засыпая в одной кровати.       Люмьер вернулся из очередной командировки за день до Сочельника, когда уже в особняке стояла ель, а Аньель вместе с Венсаном ее наряжали, в то время как Анри читал газету за вечерним чаем, а герцогиня играла на фортепиано что-то приятное и для души.       — Всем вечер добрый, — поздоровался он с семьей де ла Круа, зайдя в гостиную. — Аньель, у меня для тебя сюрприз.       Граф де ла Круа повернулся к Виктору, держа в руках хрустальную снежинку.       — Мы по тебе скучали! — Граф улыбнулся.       — Кое-кто тоже очень скучал по тебе. — Виктор широко улыбнулся в ответ, а потом в комнату вошел, оставивший прислуге пальто, Чарльз.       — Чарльз! — воскликнул Аньель. Снежинка выскользнула у него из рук и упала на мягкий ковер, не разбившись. Юноша, однако, даже не заметил этого и бросился к Гэлбрейту, позабыв о манерах. Герцог де ла Круа, который опустил газету в тот момент, когда Виктор появился на пороге, неодобрительно хмыкнул. Чарльз поймал Аньеля в свои объятия и крепко обнял.       — Как же я скучал по тебе, боже.       — Не было ни дня, когда я не думал о тебе, — прошептал Аньель ему на ухо и прижался к его щеке.       В этот момент Венсан, испуганный прытью сына, попытался спрятаться за дерево и чуть его не уронил на себя. Аньель вздохнул и отстранился от возлюбленного.       — Прости меня, отец. Я не хотел тебя испугать. Это же Чарльз. Я очень скучал по нему.       Венсан боязливо выглянул из-за дерева и коротко кивнул, стараясь не смотреть прямо на гостя.       — Вы вернулись как раз к ужину, — произнес Анри. — Хотя, быть может, вы хотите отдохнуть от долгого пути?       — Я бы позанимался, но, думаю, через час после ужина. А ты, Чарльз?       — Я настолько воодушевлен, что полон сил.       Венсан взял руку Виктора в свою.       — Я тоже по тебе скучал.       — И я. — Виктор обнял Венсана и поцеловал в макушку. — Как вы без меня?       — Аньель помогал мне в студии и каждый день рассказывал новые сказки, — гордо заявил маркиз.       — Аньель большой молодец, и я рад, что вы общаетесь. — Люмьер взъерошил волосы Венсана. — Я привез тебе из Португалии небольшой подарок. Думаю, тебе понравится. — Люмьер отвел того в сторонку и тихо добавил: — Я сказал Чарльзу, что у Аньеля есть жена. Пришлось провести с ним беседу на которую, думаю, у самого Аньеля не хватило бы ни сил, ни слов.       — Как он отреагировал? — Венсан нахмурился.       — Сказал, что это судьба всех тех, кто высокороден и кто любит тех, перед чьим именем — титул впереди свободы.       — Надеюсь, их встреча не принесет несчастья.       — Перед тем как я уехал, Анри стал настаивать на наследнике.       — Аньель практически не вспоминает в последнее время о докторе, но не раз говорил, что хотел бы продолжить учебу.       — Герцог, кажется, уже глубоко в душе попрощался с будущим Аньеля. Требует. А что делать с сыном… Я не знаю, Венсан. Я не хочу отправлять его обратно в Англию. Если хочет — пусть поступает в Сорбонну. Дома ему стало заметно лучше.       — А какие мысли у Чарльза?       — Чарльз учится, и у него хорошо получается, но мы с ним условились, что при любом решении я так или иначе возьму его на свое попечение, но он в обязательном порядке получит то или иное образование. Будь то Кембридж, Сорбонна или же любой другой университет. Чарльз гений. Жаль, если такой ум пропадет. Мальчик знает десять языков, пишет книги и научные статьи, которыми даже никому не хвалится… Он достоин большого и славного.       — Мы не сможем долго удерживать Аньеля в четырех стенах. Ему начинает становиться скучно.       — Пока до конца рождественских каникул у него есть Чарльз. Я подумаю, Венсан, я подумаю. Надо будет собраться и решить этот вопрос, но оставлять ребенка под присмотром бедного Гэлбрейта я не намерен. Тому и так пришлось несладко.       Маркиз кивнул.       — Если бы я был храбрее, я бы поехал с Аньелем.       — Возможно, есть смысл, чтобы я поехал с ними. Передам дела, приостановлю другие. В целом, это приемлемый вариант.       — Тогда я поеду с тобой, — решительно заявил Венсан. — Мне просто страшно оставаться одному.       — Поговорим потом с мальчиками, так сказать, ближе к делу. — Виктор ласково поцеловал Венсана. — А еще я привез тебе из Португалии шоколад.       — Шоколад? — Лицо Венсана преобразилось и буквально расцвело.       — Шо-ко-лад. Попросить подать к чаю или съешь весь сам? — Люмьер улыбнулся.       Венсан опустил глаза, чуть покраснев. Конечно, ему хотелось полакомиться угощением в гордом одиночестве, но он понимал, что это невежливо.       — Я пошутил, если что. Я купил и для тебя, и для остальных.       — Правда? — Маркиз улыбнулся и крепко обнял Виктора. — А я тоже приготовил тебе подарок.       — На Рождество или так? — Виктор погладил Венсана по щеке. Аньель и Чарльз покинули комнату, видимо, чтобы не миловаться под строгим взглядом Анри и внимательным Жозефины, которая тоже не совсем одобряла гомосексуальные увлечения внука особенно после истории со своим супругом.       Венсан огляделся по сторонам и достал из кармана своего домашнего халата маленький кусочек мрамора, который был высечен в форме головы единорога. Он протянул его Виктору и неловко улыбнулся.       — Скульптор из меня неважный, но я очень старался. Он защитит тебя от любых напастей.       Виктор принял подарок и сжал его в ладони, приложив ту к сердцу.       — Спасибо. Он будет всегда со мной.       — А еще я нарисовал вальс снежинок. Ту самую сцену из балета. Хочешь, покажу?       — Покажи, душа моя. С удовольствием посмотрю.       Виктор и Венсан отошли в студию, где Венсан стал показывать тому свои последние работы.       Затем все отправились на ужин, но сложно было дозваться Чарльза и Аньеля, которые, кажется, очень сильно увлеклись друг другом, вдоволь наскучавшись за полтора месяца разлуки. За ужином царила радостная обстановка. Венсан был крайне доволен тем, что Виктору понравились его работы. Аньель был абсолютно счастлив от того, что рядом с ним сидел Чарльз. Даже строгий герцог де ла Круа пребывал в хорошем расположении духа и рассказывал собравшимся истории из прошлого семьи де ла Круа. Они закончили наряжать ель, а затем отправились спать. На следующий день должна была приехать жена Аньеля, и графу стоило, наконец, признаться во всем Чарльзу. Уже заполночь, когда они лежали в постели, а Гэлбрейт читал графу де ла Круа «Ренессанс и барокко» Генриха Вёльфлина вместо сказок и древних легенд, вероятно, пришло время начать разговор.       — Чарльз, послушай. Я не был до конца честным с тобой, — медленно начал Аньель, мягко забирая книгу у него из рук.       Гэлбрейт непонимающе посмотрел на де ла Круа, но потом выражение его лица сменилось на внимание. Аньель сделал глубокий вдох и закрыл глаза.       — Дело в том, что я женат.       Некоторое время, пока Аньель так и сидел перед ним с с закрытыми глазами, словно ожидая удара, Чарльз молчал и смотрел на него, ровно дыша, а затем спокойно ответил:       — Я знаю. Все в порядке.       — Знаешь? — Граф приоткрыл один глаз, боязливо смотря на Гэлбрейта.       — Из Америки ты вернулся, забывчиво не сняв кольцо, которое исчезло с твоей руки только через день. — Гэлбрейт усмехнулся и поправил очки. Аньель рассеяно смотрел на него, не зная, что сказать.       — Ты сердишься на меня?       — Аньель, если бы я сердился, я бы не клялся тебе в вечной любви и верности в Шотландии и не надевал на твою шею кельтский узел… — Чарльз тронул серебряный амулет на его шее. — Рано или поздно твой дедушка все равно бы настоял на твоей женитьбе, ведь это твой долг, и на наследнике. Я все понимаю, и знаю, что это было неизбежно.       Аньель шумно выдохнул и коснулся лица Чарльза.       — Я действительно тебя люблю.       — Как и я тебя. Пора спать? Завтра и послезавтра большой праздник.       — С тобой мне спать не страшно.       — Мне с тобой не страшно жить. — Чарльз нежно поцеловал Аньеля и погасил свет, оставив ночник. — Доброй ночи.       Джой, как и планировалось, приехала вечером в Сочельник к мессе навечерия Рождества, которую де ла Круа планировали посетить в Сен-Сюльпис. Не будучи верующей, она все-таки не отказалась отпраздновать традиционно и привычно для семьи своего юного супруга. Церковь была красиво украшена и полна прихожан, что собрались на главную ночь. Чарльза и Джой познакомили вскользь, ведь последняя уже была наслышана о Гэлбрейте как об университетском друге своего мужа, и не нуждалась в особом представлении молодого ирландца. Аньель, казалось, был рад ее видеть, но все-таки время от времени бросал на Чарльза очень печальные взгляды. Тот только ободряюще гладил его по руке или чуть улыбался, ведь после того разговора с Люмьером он смог хорошо понять насколько же самому Аньелю было неловко и жаль. Виктор, который был на месте Чарльза, прекрасно нашел для последнего слова.       Венсан, которого никто так и не поставил в известность о женитьбе сына, был в сильном недоумении. Вместо того, чтобы слушать проповедь, он с любопытством и страхом пытался разглядеть Джой. В конце концов Виктору пришлось сделать ему замечание.       — Венсан, ну что такое? — спросил Люмьер, отвлекаясь от мыслей о том, что он ни черта не слышит песнопения, а только неразборчивый набор слов, и слишком голоден, чтобы не думать о еде.       — Кто она? Почему мне никто не сказал?       — Это жена твоего сына, Сьюзан Джой, в девичестве Боунс. Американка, — тихо ответил Люмьер. — Венсан, не смотри на нее так. Мы не успели тебе сообщить. А когда они приезжали… Ты был немного не в себе.       Венсан сморщил нос, выражая свое недовольство.       — Хочу двойную порцию полена в качестве компенсации.       Люмьер постарался не рассмеяться.       — Договорились.       Когда месса закончилась и они направились в особняк, то пришлось разъезжаться несколькими фиакрами, поскольку семь человек не могли уместиться в одну повозку. Так получилось, что герцогиню, Венсана и Аньеля с женой отправили вместе. Пока Виктор, Анри и Чарльз уединенно следовали за ними, Люмьер сказал то, о чем молчал вот уже давно:       — У меня будет ребенок. Ближе к концу мая.       — Это все еще рискованное предприятие, — произнес Анри, — но чудесная новость. Я не знаю другого человека, который бы лучше тебя подходил на роль отца.       — На мою жизнь постоянно пытаются покуситься. Так будет безопаснее, что я могу что-то после себя оставить, помимо железных дорог.       — У вас будет ребенок, месье Люмьер? — удивленно произнес Чарльз, поправив очки. — Простите, что так эмоционально…       — Да, но я не совсем намерен быть отцом.       — А как же…?       — Наследники. Увы, мы не вечные. А я могу и вовсе погибнуть в любой раз, когда уезжаю.       — Это многое объясняет…       — Надеюсь, этот ребенок проживет долгую и счастливую жизнь, — спокойно добавил Анри.       — Все может быть.       Виктор пожалел о том, что рассказал, понимая, что всегда все свои тайны лучше держать при себе. Несмотря на то, что Анри встретил новость добрыми словами, у Виктора все равно осталось чувство недосказанности, от которого ком, вставший в горле, вызывал противную тошноту. Тошноту от самого себя.       Когда они добрались до особняка, то Люмьер без аппетита смотрел на угощения, когда они сели за стол. Есть не хотелось совершенно. Венсан все еще поглядывал на жену сына, Чарльз следил за тем, как ведут себя в приличном обществе и за столом в такой большой праздник, думая о том, что и Аньелю уже пора начать пробовать обзавестись ребенком. Эта мысль маячила у Гэлбрейта в подсознании, но оформилась только теперь после слов Люмьера. Кажется, им с Аньелем стоило об этом поговорить. Маркиз, который сидел подле него, даже оторвался от угощения и озабоченно посмотрел на Виктора. Покачав головой, он осторожно положил тому на тарелку красиво украшенный эклер.       — Когда у тебя есть эклер, невозможно грустить.       — Спасибо, Венсан. Только ты обо мне заботишься.       Люмьер чуть улыбнулся и надломил десерт вилкой.       Когда они закончили ужинать, когда Виктор закончил играть на скрипке и когда все закончили надоедать друг другу — обычно даже самое лучшее семейное торжество становится насилием над человеком, когда разговоры перетекают в слишком личные, вечер становится слишком томным, а все собравшиеся слишком устают праздновать, — они разошлись по комнатам и, когда Аньель оказался с Чарльзом в спальне, Гэлбрейт начал сам.       — Тебе стоит пойти к жене, не так ли?       — Я не понимаю.       — Пора исполнить свой долг, Аньель. Попытаться зачать наследника. — Чарльз снял очки и положил их на стол.       Аньель замер и посмотрел на него взглядом полным боли.       — Я бы хотел провести эту ночь с тобой.       — Будь с ней, а засыпай со мной. — Чарльз подошел к Аньелю и мягко положил ладони на плечи.       Тяжело вздохнув, Аньель поцеловал Чарльза и прижал его руку к своей груди. Гэлбрейт нежно ответил на поцелуй, а затем обнял его.       — Я буду ждать, не стану спать. Просто всегда возвращайся ко мне.       — Даже если мир померкнет, я все равно вернусь к тебе.       — И я всегда буду тебя ждать. Всегда буду там, где я есть, чтобы ты смог меня найти.       Вернулся Аньель лишь когда часы уже пробили полночь. Выглядел он подавленным и уставшим, но все-таки с нежностью поцеловал Чарльза и произнес:       — С Рождеством.       — С Рождеством, любовь моя. Смотри, снежинки танцуют вальс… — Чарльз взял Аньеля за руку и подвел к окну. — Это ли не чудо?       — Это волшебство, — ответил ему граф.       Все зимние каникулы Чарльз провел в доме де ла Круа, равно как и Джой. День рождения Люмьера справляли скромно — даже без застолья, а просто чаем и десертом на завтрак и чем-то приятным на ужин, ведь тому в ночь пришлось уезжать по рабочим вопросам, хотя он с большим удовольствием бы остался в Париже. Джой с Венсаном так и не общались, но не было и необходимости. Она планировала отбыть из Франции пятнадцатого января, чтобы продолжить свои дела на родине, а Гэлбрейту предстояло вернуться на учебу еще раньше, но он остался еще на несколько дней. Утром тринадцатого января, когда Люмьер покинул дом де ла Круа, за завтраком Джой, когда все уже ждали последний чай, внезапно произнесла:       — Кажется, получилось.       Аньель тихонько вздохнул и попробовал изобразить на своем лице улыбку.       — Замечательная новость, дорогая.       — В самом деле! — Жозефина разделила, хоть и деланную, но радость внука. — Прекрасно. Можно сказать, настоящий подарок.       — Мои поздравления, графиня. — Чарльз кивнул ей и поправил очки.       — Мне нехорошо, — шепнул Аньель Чарльзу, собираясь покинуть комнату.       Когда подали чай и десерт, герцог и герцогиня увлеклись разговором о будущих делах и о возвращении Джой в Америку, стараясь заранее согласовать все, что могло быть под вопросом. Чарльз тем временем гладил Аньеля по спине:       — Я понимаю. Но не стоит так сразу. Отойди, подыши воздухом у окна. — Когда Аньель внял его совету и отошел, взгляд Чарльза упал на свежую газету, к которой никто так и не притронулся. Он взял печатное издание в руки и развернул первую полосу. Пробежавшись взглядом по строчкам, он вдруг выпалил:       — О боже.       Граф де ла Круа вопросительно посмотрел на него.       — Постойте… Вы читали? — Чарльз, вдруг позабыв о манерах, спросил герцога и герцогиню вместе с женой Аньеля.       — В чем дело? — поинтересовался Анри.       — В том… В том что… — Чарльз развернул статью и стал читать, не веря ни своему голосу, ни своим глазам. — В ночь с двенадцатого на тринадцатое января на границе Германской империи и Австро-Венгрии рядом с городом Зальцбург был взорван личный состав Виктора Люмьера, французского магната, владеющего железными дорогами…       — Он жив? — нервно спросил Аньель.       Чарльз не ответил, но продолжил читать.       — Состав сошел с рельс, от пяти вагонов осталось только два… Пожар, возникший в результате взрыва, уничтожил состав практически полностью, оставив развороченный локомотив.       Венсан, который сидел в углу, все это время не проявляя никакого интереса к разговору и играя с единорогом, выронил игрушку, уставившись на Чарльза.       — Точное количество жертв неизвестно, — дочитал Чарльз севшим голосом.       — Господи, — всхлипнул Венсан, обхватив себя руками.       Жозефина, переваривая услышанное, посмотрела на Анри взглядом, полным непередаваемого беспокойства. Венсан вскочил на ноги и бросился к отцу.       — Нам нужно ехать туда. Мы должны попытаться что-нибудь сделать!       Анри посмотрел на сына, ощущая, что его руки тоже дрожат. Ему казалось, что кто-то ударил его по затылку. Радость от первой новости, что вскоре семью де ла Круа ждет вероятное пополнение, сменилась тревогой и страхом того, что один из самых близких людей встретил страшную смерть, на всех парах стремясь вперед в новое, прогрессивное будущее. И даже Жозефина де ла Круа осознала, что не было ничего страшнее в ту минуту, чем на самом деле узнать, что Виктор Люмьер мертв, а пока еще теплилась надежда, можно было многое исправить, если он еще не…