you must be loving someone.

Oh, to see without my eyes The first time that you kissed me Boundless by the time I cried I built your walls around me Солёная пена у него в кудрях, тёмные нитки волос сбиваются на лбу, пальцы цепляются за острые пики плеч -- лишь бы не отпустить, лишь бы не потерять, слёзы молочными брызгами шагают по лицу. Всемогущий -- невозможный, Мидория знал с самого начала. Невозможный -- замшевые улыбки, острые скулы и смятый, аккуратный смех. Шафрановое золото волос и широкие, неясные жесты, и вкрадчивое имя -- карандашная стружка, лаванда и таблетки, весёлой дробью скатывающиеся по столешнице. Невозможный -- бесцеремонный и жизнерадостный, благосклонный и открытый, когда он на виду у всей планеты, у каждого подростка с паршивым даром и дешёвыми сигаретами в карманах. С болью, багрянцем растёкшейся по острым чертам лица, резковатый и никогда не познающийся до конца. Невозможный -- серьёзный и трепетный, мрачный и скованный, чуть ли не только рядом с ним -- Мидория едва не задыхается, -- смешливым, наивным мальчишкой. Мидория плачет, Мидория -- в дребезги, Тошинори сильнее, Тошинори -- не чувствительный подросток, пахнущий совсем по-весеннему -- мятные пастилки и вишнёвая жвачка, Тошинори умудряется каждым жестом, каждым тонким прикосновением у Мидории дух вышибать. Конец начала и начало конца, сегодня ночью похоронен плащ величайшего героя, быть может, даже здесь -- серый песок хрустит на зубах. Тошинори обнимает крепко, просто, ясно, оплакивает не себя -- старые страхи под кожей, новые надежды. В слишком большой одежде, пропахший чабрецом и морской водой, чуткий, уставший. Всемогущий весь -- невозможность. И, когда волны тревожно скрадывают землю под водой, Тошинори мажет по его губам сухим, быстрым поцелуем. Мидория скатывается в восковую предрассветную серость, тени нафталиновой крупой собираются по углам. На губах -- отчего-то соль. Он спрашивает себя, как долго это может продолжатся. С самого переезда в общежития хотя бы раз в неделю Мидория срывается в реальность после снов. Шлёпает босыми ногами прямо так -- растрёпанный, помятый и вымотанный -- на кухню. Вода из-под крана -- серая, огрубевшая -- противно царапает горло, взгляд цепляется за зловещие силуэты грязной посуды в раковине, весь мир тонет в пепельной дымке, вещи -- угольные контуры, где-то за окном, в чреве облаков, густеет розовое, в земляничную воду, марево. Пахнет чем-то палёным и чем-то инородным -- так пахнет только ночью и только в незнакомых местах. Всё угрюмое, уродливое, твёрдое, и мышцы нещадно ноют. Просыпаться после таких снов -- сложно. Видеть их -- ещё сложнее. Это ломает раз за разом, перекручивает кости до белой пыли, вскипает под кожей серым дождём, это делает невнимательным, и рассеянным, и запутавшимся. Просыпаться с именем Всемогущего, застрявшим на стенках лёгких, -- значит потратить день впустую, значит обходить мысли об этом чуть ли не на цыпочках, значит снова едва ли не окликивать Урараку с Иидой в обеденный перерыв. Влюбляться -- это неизбежно. Любить Всемогущего -- это невозможно. Это было вопросом в скобках, строчкой, перенесённой на другую страницу, это было табу, которое немременно оказалось бы сломанным. Только одержимость -- это всегда было просто. Только вот фанатизм -- это что-то из прошлой жизни. Мидория задыхается, путается в серых складках простыней, Мидория любит сильнее, чем может ударить даже всеми силами дара, который у них на двоих с Всемогущим -- общий, циркулирующий по венам -- одинаково. Мидория чувствует, как пульс в висках высекается дробными, белёсыми искрами. Он ведь уже давно понял -- давно, когда назвал эту тяжесть в груди по имени, понять было просто -- у него голова кружится совсем не метафорично, стоит Всемогущему найти его взглядом, у него что-то внутри обрывается, стоит увидеть Бакугоу там, куда раньше доходил только Мидория. Понять -- было просто. Принимать -- труднее, чем ломать всего себя, дробиться в крошку, думать каждый раз, что в итоге без рук останешься. Мидория откидывает душное одеяло в сторону -- каждый нерв оголёнными проводами горит жарче, чем он может себе позволить, дёргает первую попавшуюся куртку из шкафа -- дверь скрипит как-то совсем неуверенно.