you must be loving someone.

Before you came round my heart would never beat much faster Before you came round I was ready to slow down Before you came round I was heading for a small disaster Before you came round I was ready to blow me down Before I was found I felt like I could drain the ocean Before I was found I didn't wanna breathe out Now my soul beats a sound loud enough to quiet the thunder A love with no doubt and now I'm never gonna slow down Never gonna slow down Алебастровые сколы, сухая солнечная пыль скрадывает рыжие блики из теней, пальцы мелко дрожат -- перечная мята, забытые чашки на столе, забытые мысли в карманах. Тошинори в смятении, и он не говорит себе это -- он говорит, что размышляет. Тошинори размышляет -- водит большим пальцем по нижней губе, янтарные всполохи волос опускаются на выбеленные солнцем ресницы, размашистый контур бровей сведён тонкими тенями. В основании каждой башни всегда заложено правило: достиг шпиля -- падай, дальше только гниение и отсутствие рая под камнем. Дэйв рвано смеётся -- это больно, Тошинори видит, -- багряное полотно перекашивает восковое лицо, и Дэйв судорожно выдыхает. Дэйву хочется выглядить круто, пока он собирается говорить о том, о чём собирается, -- уронить пегий почерк волос на глаза, похлопать себя по карманам и спросить, почему же он не курит, когда так хочется, только вот сил совсем не остаётся. Дэйву хочется казаться уверенным -- только вот выдержки совсем не хватает -- у него капельница с морфием, родственники, поглядывающие на часы, и заброшенная влюблённость. Тошинори сжимает ладони -- Тошинори совсем не уверенный, взгляд тревожный -- за плошками зрачков ворочается угольным дымом беспокойство. Дэйв смеётся, а потом вдруг выглядит таким усталым, что даже Тошинори за ним не угнаться. -- Я видел, как ты смотрел на него. Просто будь, чёрт возьми, осторожен. Будь осторожным с ним, Тошинори, -- его голос лязгает металлической стружкой, срывается в дизориентированный бег от паршивого кофе на завтрак. Дэйва ждёт судебное разбирательство, глаза его дочери и абрикосовые рассветы над морем. Дэйва от падения спас крошечный ученик, сердце Дэйва на кафельный пол -- вдребезги -- уронил свет на лице величайшего героя. Тошинори скованно, взволнованно стучит костяшками пальцев по деревянной столешнице -- дробный звук медикаментов в сумке, пульса -- под кожей. -- О чём ты говоришь? Тошинори в смятении -- будь он всё ещё Всемогущим, звучало бы стремительно, весомо, как в американских боевиках -- белая глина, индиговое небо через графитную остроту асфальта. А так -- просто безнадёжно в конец. Тошинори запутался. Тошинори устал, и ему хочется с эмоциями наконец покончить, и он старается проводить больше времени с другими учениками -- только всё без толку, потому что есть, что угодно, -- гордость, смущение, отсутствие опыта, недовольство, -- всё, кроме тепла, которое сердце растворяет, сворачивается в душе упорно и трогательно, так, что воздуха не хватает, так, что у него на кончиках пальцев -- золотое свечение, светлые звёзды. Тошинори вздыхает, опустив голову в лабиринты скрещенных замком пальцев, когда воздух затопляет солёная ежевичная вода -- тяжёлый парфюм, гвоздичные волны острых волос. Полночь роняет к нему на стол бумаги -- чёрные буквы недовольно смотрят в потолок -- и ставит тонкую кисть на тёмную поверхность. Немури не любит, когда её видят по утрам -- растрёпанную и сонную, в слишком больших футболках, когда от кожи пахнет утренним беконом и гелем для душа с жасмином. Немури по утрам -- тихая и серьёзная -- голубика и симметричные родинки, и она часто берёт Тошинори за руку, и она почти никогда не улыбается. Бледные ладони чертят петли в воздухе -- она собирает волосы в косу каждый раз, когда бывший Герой Номер Один, первый Непобедимый, которого одолели, идёт ставить кофейник -- на кухне светло и стирильно до неприязни, белый цвет слепит глаза, прохладой растекается в венах, и никто из них с этим делать ничего не собирается -- они вымотанные уже до рассвета -- сизая дымка во взглядах, усталая робость в прикосновениях. Когда это началось, никто уже и не ответит точно -- всё монотонно до ужаса, и это единственное, что им нужно. Зачем это -- никто и не знает. Тошинори спокойней так, и он даже почти не думает ни о чём, Немури больше отмалчивается -- у Немури свои демоны, которые суставы выводят и перекручивают. -- Ты влюблённый. Точно влюблённый, -- она улыбается, и что-то разворачивается в душе -- плохой кофе, гвоздичные волосы, солёная ежевика. -- Это так заметно? Немури смеётся. -- Неа.

* * *

-- Это кто-то из учениц? Поэтому ты как мученник ходишь? -- она кладёт ладони ему на плечи, и они холодные -- морская пена, -- Предупреждая твои вопросы: это незаметно до тех самых пор, пока не видишь тебя по утрам. Тошинори вздрагивает. Полночь с самого начала всё берёт на себя -- режет с плеча каждый раз так, что невольно не по себе, собирает его мысли по полочкам. Она говорит, что последние, кто звал её по имени, -- её родители полгода назад. Она не говорит, что устала. Двадцать часов в сутки -- конспекты, ночные патрули и недосыпание. Двадцать часов в сутки учителем и героем -- равносильно самоубийству, и они все ходят по лезвию ножа обдолбанными канатоходцами. Тошинори хочется верить, что он ей помогает -- осколки душистых улыбок, взгляды в распахнутое осеннее небо, призывающие к доверию, только по большей части вытягивает она и его -- не наоборот. У неё в квартире всего ничего -- репродукции старых картин, бледный дождь за изгибом локтя, но им двоим хватает, чтобы потеряться. Они знают, что всё -- до чёртиков странно, они знают, что всё -- глупо и нужно обоим. Тошинори не знает, какая часть его нужна Немури, но он готов поделиться -- он уже не человек, а разбитый витраж -- удивительно, как стекольная пыль всё ещё держится вместе. Никаких проблем, если один кусочек пропадёт в один день. Он уже не человек -- поломанная машина, широкие ладони и болезненная худоба, горечь, царапающая горло, и сам себе он это признать не сможет -- Тошинори приучил себя быть сильным. Он не знает, почему он ей нужен, но она не даёт ему упасть -- упасть в место, где всё вокруг пахнет весной -- мятные пастилки, вишнёвая жвачка и яблоневый свет. Она не даёт ему думать, что единственный, кто держит его сейчас на плаву, -- Мидория Изуку, который пахнет весной -- и в ноябре совсем не уживается. Мальчик -- золотые нитки, мальчик -- тёплый зелёный ливень в начале мая. Мальчик, который себя всего изломает, лишь бы встать рядом, лишь бы коснуться рукой. Создание -- невероятность -- преданное, юное, умное, тёплое. Тошинори думает, что врождённый дар Мидории -- лечить его раны, пугать, любить и дёргать каждым случайным жестом -- только его. Тошинори думает о том, где он повернул не туда. -- Нет, не из учениц, -- он тянется рукой к документам, ручка нейтрально шуршит по плотной бумаге, -- разве у тебя сейчас окно? -- Ага, Айзава зачем-то выпросил внеочередной классный час, -- Всемогущий считает, что к Айзаве мало применимо слово «выпросил», -- вроде лекцию собрался им читать. Она внезапно выглядит задумчивой. -- Знаешь, что лучше всего помогает от влюблённости? -- Что? Алебастровые сколы, сухая солнечная пыль скрадывает рыжие блики из теней, пальцы мелко дрожат -- перечная мята, забытые чашки на столе, забытые мысли в карманах. Тошинори не говорит себе, что влюблён. Он знает, что любит. Сердце поопускает удар -- мягкие медовые перебеги разливаются в лёгких.