you must be loving someone.

Started with a word Now, look at where we are Everything we've done Is there on our faces for anyone willing to Read between the lines Now, look at where we are Everything we've done Is there on our faces for anyone willing to Грозовые поля горизонта разливаются чернилами за тонированными стёклами, на шершавом полотне неба расставлены стерильным блеском тревожные своды облаков. Электропровода несут машины, запахи чужого белого дождя, пепельные утренние силуэты поддёрнуты мутно-голубым свечением, напоенным влагой. В воздухе пахнет выгоревшими прядями, нафталиновой усталостью и глинтвейном. Совсем немного — перечной мятой. Тошинори не спал целые сутки — усталый изгиб запястья крошится вишнёвыми тенями, в уголках губ теряется отзвук Рождества — белый снег сахарной крошкой цепляется за взгляд. Длинные лучи встречных машин застревают в выбеленных ресницах, желтушный, рассеянный рассвет вырастает над чёрными, в кофейную гущу, макушками деревьев. Утро незвёздное, глубокое и замшевое, укрытое велюровой пылью. Всё нещадно, неряшливо и тихо уносится назад, теряется в тёмном зимнем воздухе и в вычерченных углах фонарей. Тошинори тянется за невидимым шлейфом города, мерцающим красной линией на периферии взгляда. Неделя в старой вселенной, скучающих блоках офисных зданий и бумажной работы. Он не признаётся, что устал, и пульс под кожей толкают воспоминания о вчерашней ночи — холодный привкус серой воды, ежевичные тени, цветы лоснятся зелёным дымом сквозь кожу. Мидория сбросил раньше, чем Тошинори успел опомниться — Тошинори неспокойно, и мир гудит сквозными возможностями, не все из которых он не хочет выдержать на кончиках пальцев. Всегда была только любовь — тёплый медовый свет на ладонях, остатки лета в карманах, ненужные мысли в шафрановых нитках волос. Всё, что он когда-либо знал, — это попытка признать и усмирить, но теперь — господи — теперь Тошинори знает, что Мидория любит его. Смешной, отчаянный мальчишка с непослушной пряжей тёмных кудрей и поломанными пальцами, бросающийся с головой в самый центр событий неисправно, наивно и искренне. Любит его. Нервозный, смелый и такой солнечный — аж глаза слепит. Его звёздный мальчик — весеннее небо, бег через индиговое небо к графитной остроте асфальта, который не умеет по-человечески — пальцами небесной тверди касается, прыгает выше своей головы, весь изламывается, всего себя — всего без остатка — выкладывает. Мидория — волнующий. И Тошинори страшно до чёртиков и смешно до бесстрашия. Мидория не слушается, Мидория не жалуется — улыбки — букеты из солнц, Мидория высыпает перед ним упакованные в пищевую плёнку обеды и выпаливает, что читал о диетах людей с травмами желудка. Мидория — волнующий. Во всех смыслах. С лиловыми сколами синяков на ладонях, с диковатым, смелым взглядом — острые росчерки ресниц летают над веками — вверх-вниз. Растрёпанный, с зубной пастой на щеках, спутанными линиями пальцев, мягкий и летний. Плачущий — весомо, крупные синие слёзы шагают с кончика носа, потому что — Тошинори видит — его разрывает от чувств. Каждую секунду. Мидория не умеет по-человечески, прыгает выше своей головы, всего себя — всего без остатка — выкладывает. Всё, что он когда-либо сказал ему, всё, что сделал, перестраивается у Тошинори в голове, выбивает воздух из лёгких. Его влюблённость была закономерностью, была объективным свойством и вопросом в скобках, перенесённым на следующую строчку. Тошинори откидывается на спинку потёртого кресла — в вагоне электрички пахнет сухим искусственным светом и быстрыми завтраками, трогает контура переносицы тонкими, тревожными пальцами. О боже мой.

* * *

Потерянные фразы в запутавшихся шнурках, зимние глаза прожигают любовью, пропитанной воздухом сквозняков и пенящейся под кожей юностью. Пожары на кончиках пальцев, лавины обрушиваются с замшевой линии губ, что-то зажигается и кусает морозом до полого места в костях. День синий-синий, горизонт смят размытым бумажным очерком в сторону неба, солнце белой пеленой заливает взгляд и весь мир, ветер треплет подол пальто и янтарные всполохи волос. Всемогущий видит его уже на подходе к академии -- крохотный тёмный силуэт цепляется и застревает в сознании -- жёлтый, красный и синий улыбаются до белого блеска, шарф вьётся в пространстве, зелёные кудряшки разметались по лбу чёрным контуром. Он шагает рвано и как-то совсем отчаянно -- душа надрывно звенит, и мальчик срывается на бег -- влетает в раскрытые руки Тошинори и зарывается носом в его плечо -- жмурится и пальцами хватается за серые складки пальто -- не поднимает глаза, и бывший Символ Мира даже сейчас слышит, как сильно колотится его сердце. Тошинори осторожно касается лёгкими, широкими ладонями изгиба плеч -- прикосновение горит холодным пожаром -- белёсые искры, палевые всполохи над лесом, охает и срывает взгляд в небо -- светлая невесомость под кожей, тяжёлое, багряное сердце, опалённые вены. Что-то ворочается в сознании -- стукается о стенки разума серой крупой, царапает изнутри, и Всемогущий мягко отстраняет Мидорию -- Изуку несчастный, Изуку извиняющийся, Изуку такой маленький. Видеть его сейчас сложнее, чем оставаться на расстоянии -- хочется коснуться розовых сколов скул, обвести рельефом ладоней его лицо. Мидория любит его, и опаснее всего на свете было это осознание. Слова застревают в горле древесной трухой, набиваются в лёгкие, слетают с обветренных губ. -- Мидория, ты, -- Тошинори вглядывается в линии лица, ищет вопрос в большущих, тёмных глазах, пересчитывает неловкие созвездия крупных, как монеты, рыжих веснушек на щеках, -- любил меня всё это время? Изуку вздрагивает и смахивает с ресниц накрапывающие серые слёзы -- быстро-быстро кивает, и Всемогущий снова притягивает его к себе, смыкает своды рук на спине, касается подбородком кудрявой макушки. От Мидории пахнет фруктовыми духами его одноклассниц, мятной зубной пастой и ночной пылью. Выдыхает -- глаза сталкиваются с размытой небесной твердью. -- Во что же мы с тобой вляпались.