you must be loving someone.

Waste away into the nightfall Hands are shaking at the last call In the silence can you hear me scream Oh my, here it goes Быть Мидорией Изуку было сложно -- бездарное прошлое, боль, багряным полётом взрывающая пальцы, храбрость до безрассудства, чувствительность до болезненной мягкости -- чудо мускулов и органов, рыжим блеска под рёбрами, светлым сплетением шрамов. Быть им было сложно -- он был подростком, мальчишкой, и он был поспешным, и он был вездесущим -- голубые всполохи в глазах, просвечивающие сквозь крылья век, заношенные красные кеды, мятные пастилки и тёплое молоко. Он был даром движения, обучением выживанию -- упругая юная сила, зелёным пенящимся шагом вьющаяся под кожей, сильные руки, сильные взгляды, сильное сердце. Самым важным в Мидории Изуку всегда было умение подниматься -- и физически, и фигурально. Гореть факелом совсем не метафорично, разбивать себя об опалённые складки асфальта, срывать кожу на костяшках до веера вкраплений пегой крови, но подниматься. Каждый чёртов раз. Это была важная черта. Это всегда была самая важная черта. Все звуки и запахи общежития усиливались после наступления темноты, когда затихали все его человеческие обитатели -- вкрадчивое гудение ламп -- всё равно, что аккуратный жест вежливости, подгоревшая утренняя яичница, запах лака для волос. Все дорогущие чаи Яомомо, подпаленая мебель, конспекты, оставленные на столах смешивались в нечто, что Изуку идентифицировал, как здание общежития номер «2-А». Это был дом подростков с угловатыми запястьями и неровными, чистыми лицами, и всё в нём было Мидории домом -- он зарывался в это запретное и знакомое марево, как в замшевые, тёплые руки, и это всегда действовало успокающе -- ночной дом был его хранителем, стражем на каждый день, старой фотографией в потёртой деревянной рамке, которая стоит у вас над полкой столько, сколько вы себя помните, -- тёплый кедровый багрянец в бликах, выученный наизусть контур пепельных линий. Мидория лежал на диване, закрыв глаза в темноте, и слушал дребезжание воздуха или дыхания через вентиляционное отверстие, где-то ветки или ногти трогали окно, стук треснувшей древесины или шагов в другой комнате. Тихие, полые гудки оставались в черепной коробке привычкой и пульсом, чем-то знакомым и чем-то тревожным, пока сердце плавает в золистом море -- стирильное пространство, угольные тучи, серый свод линий собирается угрюмой пеной под тонкими волнами. В трубке царапает шелест. На слух шафрановым полотном ложится голос Тошинори.

* * *

-- Мальчик мой, не поздновато? Тошинори не спал. Мидория слышал это в резковатых перекатах его тембра -- пульсирующий, усталый и шершавый -- долгая бумажная работа, напряжённые своды плеч. Янтарный шорох, серый стук -- золотые нити волос опадают на плечи, он роняет ручку на стол -- занят. Изуку прикусывает губу. -- Я вас отвлекаю? Это особо не нужно, просто сегодня Рождество, и я подумал.. Но если вы работаете, то всё в порядке, -- он вскакивает на ноги, в горле расползается волнение -- тревожные синие блики, картонными силуэтами закладывающие дыхание. В трубке тихо смеются -- солнечная крупа осыпается в стороны, весёлой дробью скатывается по деревянному полу. -- Нет, всё хорошо. Я рад, что ты тут. С Рождеством. -- С Рождеством, -- его голос скатывается и разбивается о слова, Мидория кладёт путь к холодильнику -- нервным, скованым шагом прозрачных линий вымеряет пространатво, дёргает за ручку -- лицо тонко светится палевым, густым светом, футболка изрезается глубокими нафталиновыми тенями, по рукам чиркает сухой холод. Он достаёт пакет молока и наливает чуть-чуть в свой стакан -- белая молочная пена собирается у стенок. -- Мидория?.. Перехватывает телефон поудобнее. -- Я тут! Простите. -- Ты ешь что-то? -- пауза. Голос рассыпается тёплым, заполняющим одобрением -- мягкий кивок, медовый перебеги в вишнёвых тенях, «всё в порядке» цепляется между строчек. -- Молоко пью, -- пауза. Несказанные слова зависают перед глазами тёмным угольным полотном. Ключицы обнимает светлый текучий сквозняк, -- Всемогущий, могу я.. могу я попросить вас кое о чём? -- Конечно, -- практически без пауз. -- Я не уверен, что могу спрашивать об этом, поэтому, пожалуйста, скажите, если вам неудобно. Вы могли бы рассказать мне что-нибудь? -- он запинается, -- Из прошлого. Пауза. Длиннее, чем все остальные. -- Первое время было не легко с моим геройским именем. Ещё в академии над ним подшучивали, а потом нередко обрушивались шквалы критики. Сам понимаешь -- Символ Мира, Всемогущий. Казалось, что я прыгаю выше головы. Люди думали, у меня слишком большие амбиции, и это шло в разрез с тем, что было тогда популярно -- эту профессию ещё не превратили в поп-культуру -- все ждали героев без упрёка, трудолюбивых и скромных. Доказывать, что они были не правы насчёт меня, видеть, как мир меняется отчасти благодаря мне, было чертовски весело, -- он опять смеётся -- лавандовая стружка, сухой контур губ, чабрец и море, море и чабрец. Запахи обрушиваются тусклым, замшевым бегом. Мидория тонко улыбается -- розовые, в земляничную воду, тени ложатся в уголках губ, лицо кроет веселящее возмущение -- персиковая вода, небо на дне стеклянной бутылки. -- Над вами смеялись в школе? -- Ага. Не зло и не долго -- я был закинут в элитк почти сразу же. Давай теперь ты? -- А? -- Мидория отмирает и с мерным стуком закрывает дверцу холодильника, -- О. Он молчит секунд десять. -- Простите. Ничего в голову не идёт. -- Совсем ничего? -- мягко. Изуку кажется, что он слышит вложенные в слова бестелесные предложения. Воздух гнётся лиловой теменью. -- Совсем ничего. Только латынь, и голубокрылые чироки, и успеваемость. -- Голубокрые чироки? -- Это утки такие. Они не могут летать один месяц летом, аотому что полностью меняют оперение, -- Всемогущий опять смеётся, и Изуку плавится от горячей, пенящейся любви, задевающей сердце, -- абрикосовый жар, клементины и талый шаг серой воды. -- Тогда я спрошу, -- воспросительная интонация задевает звуки, но не ставится напрямую, и что-то внутри у Мидории дёргается, -- Откуда та мелодия, которую ты всегда на стукиваешь, когда стучишь в дверь? -- О, это такт из заставки новостей на канале, который мама смотрит по утрам, -- он заминается и снова падает в кресло. -- Теперь ты спроси. Так было бы честно, -- Мидория практически видит его уверенный, мягкий кивок -- решительные своды бровей, тени чертят пространство под веками. Что-то под сердцем стягивается -- стрелы травы звенят на ветру, перечная мята вкрадчиво касается запястий густым, синим бликом. Ты благоразумен. Ты благоразумен. Ты благоразумен. -- А могу.. а могу я спросить кое-что личное? -- он отчаянно жмурится и утыкается холодным носом в изгиб локтя. Тошинори аккуратно повторяет: -- Так было бы честно. Молчание. -- Почему вы до сих пор ни на ком не женаты? Мир захлопнул свои края над его макушкой, время слетело с петель и сбилось, рвано опадая за ворот футболки. Пепельные силуэты, лиловые линий, чёрная пропасть. Снег бесшумно касается стекла серыми ментоловыми пальцами. Где-то вдалеке рыжий свет льётся в густой спряжённый воздух. Это было непозволительно, и Мидория это знал. Но, если на то пошло, вся его жизнь была непозволительной. Его дар был выигран в лотерее. Сквозное распахнутое небо над ним было только стечением обстоятельств. Всё было таким пугающе похожим на дешёвый комикс с ломкими страницами и кричащими заголовками -- ему иногда казалось, что он жульничает. Любить вот так было не разрешено. Но он любил.

* * *

Всемогущий долго молчит, и тишина давит на линию плеч -- скрадывает оконченность жестов, путает нервные узлы на кончиках пальцев, заворачивает его сознание в плотный белёсый вакуум, а когда наконец заговаривает -- вскрывает опущенный занавес аккуратным шагом речи, Мидория крупно вздрагивает. Ему кажется, он зашёл слишком далеко. -- Я.. никогда особо не думал об этом. Я был Символом Мира дольше, чем был Тошинори Яги. Я редко хотел что-то для себя-человека, а не себя-героя. Это трудно, -- неоправданное волнение раскрывается в груди -- сизые всполохи, твёрдые тёмные ветки цепляются за стенки лёгких, чувство громоздкое и широкое. Чувство не умещается в нём и разливается чернильными разводами по исчерченному уличным светом полу. Светлые силуэты бегут по стенам, стукаются о серый потолок и замолкают, -- Вся моя жизнь стремительнее, чем я думаю, пока живу её, и у меня не было времени на мысли о том, что я хотел бы разделить её с кем-то -- люди сами находили меня, и в какой-то момент я почти перестал разделять своих фанатов и своих друзей. И даже если бы я попробовал завязать отношения, это было бы слишком опасно. А теперь всё просто. Я не знаю никого, кто хотел бы разделить со мной жизнь так. -- А разве вы с Полночью не?.. -- Нет! Ты что. Мы просто друзья. Доступ к кислороду перекрывается, и Изуку опадает в звенящую, стирильную пустоту. Лоснящиеся летние травы прорастают сквозь кожу. На губах оседает морская пена. Он не выдерживает -- линии света изламывает молочная пена, шагающая по лицу, накрапывающая с кончика носа. Мидория прикасается кончиками пальцев к слезам -- прозрачные и сквозные, солёные, как море, которым он дышит по ночам, острые, как алебастровые сколы, которые он зарывает в памяти -- шафрановые блики, шаг полуденной пыли. Иногда ему казалось, что он жульничает. -- Мидория, мальчик м.. -- Тошинори вытягивает слова в тонкую золотую нить, собирающуюся искрами под кожей, -- Изуку. Могу я тоже спросить тебя кое о чём? Мидория лихорадочно, быстро кивает, сбивая слёзы в уголки глаз, прежде, чем понимает, что Всемогущий его видеть не может. Его голос глухой и хриплый -- ропот гвоздичных звёзд, полые кружки. Желание вернуться к остальной части его жизни вдруг прошивает его кости. -- Тот разговор в кафе, -- что-то внутри обрывается. Тошинори мягкий, и осторожный, и вкрадчивый, -- Ты влюблён? -- Да. -- И этот человек. Этот человек -- я? -- Да.