Тексты по The Umbrella Academy

Первый день затемняет закатом — обычным таким, сквозь смог Нью-Йорка видно желтушно-сизое небо. Не хватает небоскребов, оттого пейзаж непривычен. Небоскребы все здесь, под ногами. Камни и стекло. Куски арматуры, похожие на оторванные лапы исполинских пауков. Среди щебеня много вещей — консервные банки, косметика, разбитые смартфоны, даже резиновый член — мельком Номер Пять думает, что отец запретил бы ему смотреть на эту штуку, и именно поэтому поднимает неправдоподобно-огромный лиловый орган из какой-то упругой резины. В руке тот начинает дрожать и подергиваться, Пятый отшвыривает штуковину, как ядовитую змею. В первый день Пятый находит Долорес. Манекенов много, но этот — почти целый. Голова, торс, целая одна рука. Остальным вещам на руинах мира повезло меньше. Людям — так и подавно. В первый день и вечер, а потом всю ночь Пятый еще пытается вернуться обратно, но осыпающееся время схватило его с цепкостью иссохших ветвей шиповника — неживых и колючих; или как зомби из ужастика своей липкой облезлой лапой. Пятый возвращается к особняку Харгривзов. Из-под камня выглядывает лицо Лютера, а потом он находит Эллисон, Диего. Клаус раскинул руки, у него растеклась черная тушь — это невероятно тупо, зачем он красит глаза? Тупее только то, что все братья и сестра взрослые. И все мертвы. В первый вечер, всю ночь. Пятый пытается осознать: они останутся такими — холодными и неподвижными, камни под камнями. У Эллисон всегда теперь будет дыра в виске, похожая на раздавленную вишню. Диего нанизан на какой-то штырь, и его кишки вывались красно-коричневой медузой. Клаус, может и позер, но точно не прикидывается: ниже талии у него совсем ничего, только огромная бетонная плита. Ваню так и не удалось отыскать, но город мертв, все мертвы, ничего и никого не осталось. Пятый начинает плакать, в конце концов, ему тринадцать, и он никогда не был один. Сиблинги его бесили. Мама Грейс доставала своим «пора вставать, милый» или «нужно идти спать, дорогой». Отец запрещал перемещаться во времени… Пятый размазывает слезы. Они капают с кончика носа вместе с соплями. Он сморкается в рукав. Некому обвинить в плохих манерах. Долорес его не осуждает. Смотрит сочувствующе. Ей-то ничего остаться с половинкой тела — улыбается и даже дает хорошие советы. Вроде: найди спички и какое-нибудь одеяло и ложись спать. И еду, не забудь про еду. И еще кое-что, от чего Пятый отшатывается, потому что это только первый день. Весь второй он ходит по городу. Ищет выживших, уцелевшие здания, хоть что-нибудь. Отыскивает тележку, она детская, пластиковая, но сойдет на первое время. Складывает консервы, крекеры, бутылки с питьевой водой. Еды мало. Пластиковые колеса шуршат о битый щебень и застревают в трещинах асфальта. Вечером Пятый возвращается домой, желает спокойной ночи братьям и сестрам — Вани по-прежнему нигде нет, — а Долорес повторяет то, что сказала накануне. Это отвратительно. Пятый слушает ее и кричит: нет, заткнись. Хватает камень, чтобы разбить манекен, заносит над миловидной головой Долорес, замирает. Говорит ей гадкое слово — о, отец бы его наказал за такое. Пятый повторяет ругательство дважды и трижды. Долорес фыркает. У тебя мало времени, напоминает она. Пятый согласен: у Клауса уже некрасивые пятна на щеках, а Лютер того гляди вздуется. На третий день Пятый уходит очень далеко, чтобы никогда не возвращаться к погибшим братьями и сестрам. Долорес берет с собой, вместе с едой и тележкой. На четвертый приходит обратно. В пятый — это символично, комментирует Долорес, — достает нож и склоняется над Лютером. Тот уже скверновато выглядит, зеленый блеск на лице, оба века лопнули, под ними копошатся мелкие червячки. Будет непросто выбрать нетронутые гниением ткани. Долорес одобрительно кивает. Пятый старается работать ножом очень аккуратно, но тела непрочные, мягко-волокнистые — лопаются от касания лезвием и выпускают зловонные газы. Кишки Диего превратились в сплошной слизистый ком. Внутри головы Эллисон поселился выводок мух. У Клауса облезли губы, отчего он усмехается так, будто вместе с Долорес одобряет то, что делает сиблинг. В конце концов, Четвертый всегда знал, как вести себя с мертвецами — может, и про свою уникальную персону дает совет. Пятый все-таки выбирает по куску не слишком гнилой плоти, достает самую большую пустую консервную банку и разводит костер. Вода из пластиковой бутылки булькает, когда он выливает немного, а затем кладет мясо. Долорес советует добавить приправы, чтобы не так мерзко пахло, но Пятый говорит: нет, так не честно. Он вываривает похлебку до консистенции густого супа и пьет залпом. Желудок скручивает, Пятому приходится зажать себе рот и нос, чтобы удержать липковатую субстанцию. Она воняет кислятиной, на вкус соленая с каким-то гнусным привкусом сладости и комочками, как пригоревшая и местами сырая каша. Пятый раскачивается взад-вперед, думая обо всех. Лютер, Номер Первый. Диего, Второй. Эллисон, Третий. Клаус, Четвертый. Шестой и Седьмой утеряны — тут ничего не поделаешь, Бен умер, а Ваня пропала. Но так даже правильнее. Пять пальцев на руке — и они теперь не потеряются, Пятый снова уйдет, но не бросит их здесь, догнивать в разрушенном мире, в пустоте без небоскребов и голосов. Раз, два, три, четыре, пять. Рука помощи — и вместе не так страшно.