Тексты по The Umbrella Academy

Это очередной отель, и опять «твин бед» номер. Хорошо не даббл-бед, ворчит он сквозь зубы, и Ча Ча оглядывается: — Ты что-то имеешь против? Хейзел фыркает: — Да. У них близкие отношения — ближе, чем у кого-либо, потому что убийство интимней секса, брак — ограничен «пока смерть не разлучит нас»; они же всегда рядом со смертью; по ту и эту сторону, сегодня один из таких дней, когда едва удалось захлопнуть дверь со своей стороны. И все же обоим важно уединение. — Скольких ты уложила? — спрашивает Хейзел. Он сильно хромает. Брюки испорчены, лакированные оксфорды тоже, он оставляет кровавые следы. Ча Ча скидывает пиджак с огромным пятном, заметным даже на темно-синей ткани. Еще больше пятно на белой блузке, похоже на какой-то темно-бордовый материк. — Пару десятков. Ну, те двое профи плюс хозяин все равно за тобой. — Я просто скинул их в мартеновскую печь. — Троих одновременно. Сколько они там вытянули, фунтов четыреста? — Не знаю. Примерно. Головорез воткнул мне топор в ногу. Добавляет адреналина, знаешь ли. Ча Ча хмыкает. Она довольна: задание завершено, хорошая, чистая работа. Сталелитейный завод перейдет в нужные руки — именно так, как следует; время не песочные часы, время — мелкий грязный ручеек, а они просто убирают ветки и камни, чтобы русло не пересохло. — Закажешь пиццу? — предлагает Хейзел. — Можно еще что-нибудь типа чизкейка и брауниз… — Хейзел, мы в 1896 году. — Черт, точно. Но ужин в номер-то можно. Хейзел устает бороться с брюками и отпарывает кусок ткани. Хлещет не так сильно, как он боялся — просто большая рана от топора на бедре. — Можно. Я уже отправила посыльного. Ей все же удается раздеться, и Хейзел замечает на спине несколько глубоких порезов от картечи. Обычно они «зализывают» свои раны самостоятельно — в идеале, каждый в собственном номере, а потом приходит сообщение от Комиссии, которое приглашает обратно в тот отрезок, где мутный ручеек становится заводью — или топким болотом. — У тебя кровотечение. Сильное. — Догадываюсь, — говорит Ча-Ча. — А ты как?  — Жить буду. — Ну и отлично. Некоторое время они молчат, разбирая содержимое аптечки, которое Комиссия каждый раз урезает. В этот раз они положили всего один шприц с антибиотиками. Это все еще не так паршиво, как когда отправили в 1348 год без вакцины от чумы. На прикроватной тумбочке есть бутылка виски. Сойдет. Хейзел заливает рану, морщась от боли. Ча Ча обычно прижигает свои плойкой, которой заодно выпрямляет свои от природы курчавые волосы, но в 1896 нет розеток. Она все собирается купить плойку на батарейках. Нити протыкают кожу и ткани. Игла норовит выскользнуть из пальцев, потому что к некоторым вещам трудно привыкнуть; собственное мясо пахнет свежей вырезкой, работа нитью — все равно, что индейку фаршируешь. Руки большие и неуклюжие, Хейзелу лучше удается ломать кости и рвать чужую плоть на куски, чем восстанавливать поврежденное. Ча Ча наблюдает за ним. Спина у нее по-прежнему кровоточит, а раны открытые. — Давай зашью, — предлагает он. Это некий переход границ — примерно, как секс или даббл-бед. Они порой снимают напряжение друг с другом, потому что это самый простой подход для мужчины и женщины; и тогда Хейзел думает, что ему больше нравятся хрупкие и нежные женщины, может, и Ча Ча предпочитает невысоких худощавых мужчин; как будто у них обоих есть выбор. Это как номер с твин-бедс, как смерть, которую они приводят. — Валяй, — соглашается Ча Ча. Она садится на край кровати. Хейзел поливает ее раны виски, достает новую иголку и моток прочных ниток. Кожа у Ча Чи глянцевито-гладкая, оттенка молочного шоколад; прикасаться к ней всегда приятно. Он подцепляет первый стежок, ощущая легкое возбуждение. — Ты чего там возишься? — Ча Ча не оглядывается. Боли она как будто вообще не чувствует, пока Хейзел зашивает ей спину, даже не вздрагивает. — Картечные раны. Они мелкие, но их много. Будешь вся в стежках, извини. — Переживу как-нибудь. Он старается пронизывать иголкой кожу и смыкать края так аккуратно, как только способен, прикусывает нижнюю губу от усердия, высовывает язык. Ча Ча оглядывается в очередной раз, того гляди задаст вопрос: ты чего на меня дышишь, аж язык высунул, но молчит, хмыкает, отворачивается. Иногда они занимаются сексом, но сейчас Хейзел думает, что есть кое-что намного лучше; что-то более подходящее им, с запахом крови и близостью смерти, и все-таки — соединяющее, подобно тому, как нить соединяет разорванную плоть.