Восемь дорог

Раллус смотрит в маленькое грязное — помыть бы, да всё некогда, в разгар страды-то — оконце. Ему кажется, что солнце летит стремительно, будто боги его из пращи запустили: вот только стояло на маковке неба — а уже прячется за гребнем леса, стелет по земле косые багровые лучи… — Да что же оно ползёт, как хромая гусеница?! — возмущается Антус. Раллус не сразу понимает, что братишка говорит о том же солнце. Для него, молодого, оно, видать, и правда едва движется. Молодого… На три года Антус младше самого Раллуса, а кажется — на полжизни. Был ли Раллус таким когда-то — гибким и ловким, наивно-восторженным? Вроде и был — братья-то похожи, хоть и не с лица, — а вспомнить не выходит. Антус снова берётся править меч; поглядывает на дверь, кусая губы, но пока молчит. Раллус молчит тоже, искоса изучая брата. Запереть дома, выйти одному? Так ведь вылезет, дурень, в окно, никакие ставни не удержат. Да и… Что греха таить, Раллусу страшно: в одиночку точно не выстоять, а вдвоём — шансы есть. Про «втроём» Раллус уже и не думает. —Когда же отец придёт? — не выдерживает Антус. «Никогда», хочет ответить Раллус, но… Но зачем? Валуса он отцом не зовёт давно, по крайней мере про себя. Без обиды — ну разве что далеко-далеко, на донышке души, — без презрения, просто не зовёт. Этот спивающийся обрюзгший старик — кто он? Раллус ловит иногда себя на мысли, что смотрит на него как на незнакомца; и этот незнакомец ему неприятен. Словно магия развеялась, спала иллюзия — и нет больше искателя приключений, героя, храбреца, которого никакие невзгоды сломать не могли… А вот, оказывается, сломали. Не стальной оказался Валус Одил, не гора — так, холмик земли, рыхлый и мягкий. А вот Антус пока ещё не понял. Пока ещё верит в отца. И Раллусу обидно не за себя, не за свою растоптанную веру. За младшего братишку обидно. — Если он не придёт сегодня, — осторожно говорит он, — то, может, пересидим ночь в доме, дождёмся? — Я не буду прятаться, как жалкий трус! — мгновенно закипает Антус; рыжий, что с него взять, они все буйные. — И не говори так, отец придёт, я знаю! Лучи солнца на грязном полу — косые, вечерние. Скоро скроется совсем, уйдёт за лес. И придут гоблины. А отец не придёт. — Я на дорогу, — не выдерживает Антус. — Там его встречу. С отцом у нас точно получится выстоять, Рал! — Отец, отец, отец! — злится Раллус так, что аж зубы скрипят. — Отец тебе герой, не я! Я тебя учил, я тебя воспитывал, я остаюсь тут с тобой, дурень, когда он сбежал! А ты всё на него смотришь, как влюблённая девка на чемпиона Арены! — Он придёт, — упрямо отрезает Антус. — А ты… Возьми свои слова обратно, а то в глотку тебе их запихну! Раллус в сердцах лупит кулаком по столу. Мелкий неблагодарный засранец! Брат ему — никто! Рыжее племя, матушкино семя! Но ссориться сейчас не время. Зато время умирать. Против гоблинов им вдвоём не выстоять. «А если, — вкрадчиво шепчет противный голосок в голове, — а если выстоите? Защитишь его, Рал — глядишь, и на тебя посмотрит братишка с восторгом и обожанием?» Антус сопит, переминается с ноги на ногу, потом берёт меч и выходит, хлопнув дверью. Раллус, конечно, идёт следом. Со злости, правда, шмякнув об пол немытую глиняную миску вдребезги — да пропади она, всё равно помирать обоим. А старый пьянчужка, поди, на ферму и не вернётся больше. Даже сыновей похоронить не явится… — Придёт, — упрямо тянет Антус. На Раллуса он и не оборачивается, смотрит на дорогу. Пустую дорогу. Тёмную дорогу. Ночь вкрадывается ласковой сучкой — но скоро оскалится ой как неласково. Раллус кладёт руку на плечо брату, треплет рыжие вихры. Он хочет сказать, что всё будет хорошо, что они справятся, что отец успеет в последний момент и будет ими гордиться… Слова не идут, горьким комом стоят в горле. Антус вдруг всхлипывает совсем по-детски, поворачивается, уткнувшись Раллусу в плечо, вздрагивает. Раллус молча гладит его по плечам, по узкой худой спине — и едва не умирает сам от невыразимой нежности, от горького предчувствия необратимости, от невозможности защитить и сберечь… От взросления вот не уберёг братишку. — Я знаю, что он не придёт, — сквозь всхлипы говорит Антус. — Но как тогда жить, брат? В кого тогда верить? «В меня верь», хочет сказать Раллус, но проклятый комок всё стоит в горле, не сглатывается. — Слёзы утри, сопляк, — говорит он вместо этого, нарочито грубо. — Справимся и вдвоём. Ночь уже зажигает над ними крупные, как яблоки, звёзды. Мелкой дробью, будто горох просыпали, доносится топот копыт. Антус отшатывается, вытирает рукавом зарёванные глаза — всё-таки совсем мальчишка, как ни хорохорится. Смотрит — а в светлых, таких родных глазах плещется, будто звёзды отражаются, надежда. Вот только оба они знают, что у отца лошади отродясь не было. Но топот всё ближе, ближе — и Антус не выдерживает, срывается по-мальчишески навстречу всаднику. Раллус, вздохнув, идёт следом. — Тут ферма Одила? — хрипло спрашивает незнакомец, не спешиваясь. — Вы сыновья Валуса? Раллус только кивает, а Антус и вовсе смотрит настороженно, исподлобья, отворачивает зарёванное лицо. — Ну, рассказывайте, — говорит тот, не обращая внимания на неприветливый приём. — Кто тут вас обижает? — Вас послал отец? — догадывается Раллус. Теперь молча кивает уже незнакомец, смотрит пристально, будто в сердце читает. — С какой стороны за меч браться, знаете? — наконец спрашивает он. Незло так, без издёвки, деловито. Антус тут же выхватывает длинный меч — железо, конечно, так себе, но работа неплохая, и как раз ему по руке. Машет гордо, и Раллус чуть усмехается: сам брата учил, и не зря! — За мной держитесь, герои, — чуть усмехается незнакомец. — И водички попить принесите, что ли. Антус секунду медлит, но кивает и срывается к колодцу. «Был бы у него хвост, как у собаки — точно бы сейчас вилял им так, что вот-вот отвалится», почему-то с обидой думает Раллус. Незнакомец не представляется, а Раллус из вредности не спрашивает его имя — пусть остаётся наёмником, продающим меч за деньги, и не больше! Зато незнакомец выспрашивает деловито — сколько гоблинов, чем вооружены, ходит ли с ними колдун? Раллус отвечает сухо, коротко — а Антус, недоразумение, вьюном вьётся, в глаза заглядывает… «Послали же Девять помощничка», сплёвывает Раллус в сердцах. Сам себя одёргивает — не гневи, мол, богов, и будь благодарным… А когда приходят гоблины, становится ясно: незнакомец хорош. Ой как хорош, стоит и обоих братьев, и отца в лучшие годы — вместе взятых. Он отбивает две волны нападения, едва вспотев, а Антус с Роллусом оба ранены, пусть и неглубоко, запыхались и не чают уже дожить до рассвета. Антус, зажимая плечо ладонью, смотрит с восхищением — не на брата. Раллусу багровая пелена застилает глаза — болит задетое ржавым топором бедро, дурниной воют перетруженные мышцы, но в груди стократ больнее. И когда, бросившись в самоубийственную атаку, ловит брюхом тупой гоблинский меч — сперва и не чувствует ничего. Только руки становятся вдруг непослушными да коленки подгибаются. В лицо летит земля — родная земля, вскопанные грядки, морковь с капустой, что с детства поливал не водой, а будто потом своим… Теперь вот и кровью полил. — Братик, братик, мы победили, мы смогли, — где-то далеко кричит-надрывается родной голос. — Рал, вставай, Рал, мы… Звёздное небо качается над Раллусом Одилом, идёт мелкими трещинами, осыпается бриллиантовой пылью и чернеет-чернеет-чернеет. Голос Антуса звенит, истончаясь в струну, и почти не разобрать слов. — И я тебя люблю, брат, — отвечает Раллус в черноту. Или, может, уже и не отвечает.