Восемь дорог

Вьющий-Верёвки смотрит на море — а море, кажется, смотрит на него. Оно словно дышит, покачиваясь, тёмное и необъятное, уходящее далеко-далеко, туда, где тонут огромные звёзды… Вьющего-Верёвки мутит — то ли от покачиваний волн, то ли, вероятнее, от той бутылки дрянного креплёного вина, что была за вечер третьей? Четвёртой? Чтобы унять подступающую тошноту, Вьющий-Верёвки переводит взгляд на Туриндила — и это зрелище нравится ему куда больше. По-босмерски невысокий и узкоплечий, тот похож на человеческого подростка; даже острых ушей не видать под нечёсаной гривой, какой-то серой, будто присыпанной, как пеплом, ранней и неправильной сединой. Может, он родился таким, думает лениво Вьющий-Верёвки, и мысли качаются в унисон с морем, подступают и отходят одна за одной. Или эта седина в волосах, такая странная при юном, детском совсем лице — тоже подарок Безумной, не в ночи его поминать, Звезды? Или… — Не пугайся, если увидишь драконьи корабли, — заботливо говорит Туриндил, встретившись с Вьющим-Верёвки взглядом; чистые-чистые его глаза, прозрачные почти, видят явно не стоящего напротив аргонианина. — Это моя мать, королева Акавира, вернётся за мной. — Не испугаюсь, — серьёзно обещает ему Вьющий-Верёвки. — И Джулианос, мой небесный отец… — Туриндил вдруг замолкает, переключившись на что-то, ему одному ведомое: мотылька-предка, город на сморщенном лике Секунды или паруса акавирских кораблей. Вьющий-Верёвки следит за его бессмысленным, рассеянным взглядом; но, что бы ни видел безумный эльф — эта картина не для чуть косящих от вина аргонианских глаз. Может, если выпить больше… — Бедолага, — негромко говорит подошедший Крогнак. В его руке, огромной, как лапа тролля, кружка на две пинты кажется маленькой, как алинорская фарфоровая чашечка для кофе — партию таких недавно привозили контрабандисты, и Вьющий-Верёвки помогал им обойти таможню… Но у Крогнака в кружке точно не кофе: душный, кислый запах несвежего пива раздражает чуткие аргонианские ноздри. Для орка Крогнак гро-Брок слишком уж бесшумен; для обычного портового забулдыги — слишком трезв; для моряка-неудачника — слишком добр. Вьющему-Верёвки он, пожалуй, нравится, особенно когда они оба в лёгком приятном подпитии. И крепче любых тайн их связывает негласное, невысказанное общее… Общее, которое стоит сейчас, запустив тонкие пальцы в седую шевелюру, смотрит на море и видит там акавирские драконьи корабли. — Почему бедолага? — негромко спрашивает у Крогнака Вьющий-Верёвки. — Он отмечен Богами и счастлив. Всяко счастливее нас с тобой. Он мог бы и не понижать голос — Турандил сейчас ничего не услышит, хоть в ухо ему кричи, — но о таком говорить громко как-то неловко, что ли. Что-то есть в этом босмере, в его безобидном тихом помешательстве — что-то почти религиозное, светлое, хрупкое… Куда чище и легче, чем в каменных гробницах имперских соборов, и они с Крогнаком одинаково это чувствуют. Пусть они, орк и аргонианин, говорят о разных Богах — но оба знают, что Их дыхание колышет волосы Турандила и доносит до него нездешние сказки. — Беззащитный он, — вздыхает Крогнак. — Как дитё малое. Любой его обидеть может. И как-то так он это говорит, что Вьющий-Верёвки понимает: пытались. Снова. Турандил — красивый. Наверное. Вьющий-Верёвки не уверен, он не очень разбирается в канонах красоты тех, у кого нет чешуи и хвостов. Но сумасшедший босмер — изящный, тонкокостный, а кожа, оливково-смуглая, нежная, как лепестки водяного лотоса, и будто светится; ни морщин, ни шрамов. Пальцы ног, торчащие из драных сандалий — аккуратненькие такие, к ним словно бы и грязь не пристаёт совсем. А запястья вправду как у какого-нибудь принца, прозрачные и хрупкие. При его наивной, детской доверчивости — добыча он лёгкая. А порт Анвила — отнюдь не монастырь пресвятой добродетельной Мары, и отребья, недостойного, на взгляд Вьющего-Верёвки, даже дышать одним воздухом с отмеченным Богами, тут ошивается немеряно. — Червь, отрыжка скампа, опять вокруг него ходит, — хмуро подтверждает Крогнак. — И заезжий хлыщ какой-то тоже всё расспрашивал, шнырял вокруг… Не понравилась мне его морда. — Расспрашивал? — оборачивается к ним Турандил. — Обо мне? Это был слоад. Его моя мама послала. Вьющий-Верёвки вздрагивает: всё никак не привыкнет, что Турандил может в упор не слышать ничего, что ему не нравится или не интересно — и внезапно вывернуть по-своему обрывок сказанной шёпотом фразы. А кажется, что спит с открытыми глазами, улыбаясь чему-то светло и безмятежно. — Конечно, это был слоад, — немедленно соглашается Крогнак, и в его голосе слышится неподдельная забота. Турандил кивает и улыбается — но Вьющий-Верёвки не уверен, его словам или собственным мыслям.  — А слоадам доверять нельзя, — всё так же ровно и серьёзно продолжает Крогнак, и Вьющий-Верёвки наконец понимает, что тот задумал. — Ненадёжная они публика, слоады. Если позовут куда-то — ты с ними не ходи. А ещё лучше… Давай-ка научим тебя драться. Турандил уже не слушает: в его мире «драться» ничего не значит. — Я уверен, на Акавире все умеют драться, — подхватывает задумку Крогнака Вьющий-Верёвки. — И, конечно, их принц должен владеть благородным искусством кулачного боя. Крогнак, прищурившись, косится на свой кинжал, но обоим ясно: давать Турандилу оружие — опасно. Для него же самого опасно, не для других. Вот только не все понимают. И без того прятать его от пристального внимания чужаков становится всё сложнее. А в Скинграде, говорят, с тамошним сумасшедшим и вовсе расправились… Говорили, что тот был опасен, но Вьющий-Верёвки не поверил: они и про чистого, безобидного Турандила так скажут, если захотят кого-нибудь убить. Или трахнуть. — Я хочу танцевать, — объявляет Турандил. — Мои друзья, никсады, уже поют, слышите? Он и правда пританцовывает, кивая головой, словно в такт неслышной песне. Безмятежно улыбается и, кажется, забыл уже о слоадах, кораблях и Акавире. И о стоящих рядом забыл тоже. — Ваше высочество, — настойчиво говорит Вьющий-Верёвки. — Кулачный бой — это тоже танец. Ветер доносит спёртый дух немытого тела: Вильгельма Червя, грязного, опустившегося норда, сперва чуют, а потом уж видят. Вьющий-Верёвки не хочет ни чуять, ни видеть. Особенно рядом с Турандилом. Крогнак подбирается тоже, но не оборачивается. — Да-да, танец, — громко и отчётливо говорит он, и машет кружкой перед лицом Турандила, привлекая внимание. — И по акавирским правилам… Да провались оно!.. Просто бей, малыш, если кто-то предложит тебе снять одежду или начнёт трогать за… за разные места! — Снять одежду! — радостно откликается Турандил, услышавший, как обычно, только то, что хотел. — Можно мне снять одежду? Она такая колючая, и неприятная, и где это видано, чтобы рыбы носили одежду? Запах Червя становится насыщеннее, ближе, и у Вьющего-Верёвки аж чешуйки топорщатся от отвращения. — А кое с кем я сейчас сам, — Крогнак тоже чует и скалится клыкастой пастью, — я сейчас сам потанцую, слышишь, выродок вонючий? Вьющий-Верёвки краем глаза видит, как Червь отступает в тень, почти вжимаясь в стену «Кубрика». Но не уходит. — Танцевать! — неожиданно решает Турандил… И принимает отличную, прямо мастерскую стойку: локти разведены, кулаки сжаты, прикрывая лицо, и даже мягко перекатывается с носка на пятку. Где бы ни бродила его душа, а тело что-то помнит… Вот ещё бы в нужный момент вспомнило. Когда рядом не окажется ни Вьющего-Верёвки, ни Крогнака гро-Брока. Вьющий-Верёвки, задумавшись, почти пропускает неплохой такой удар с левой. Кулаки у босмера небольшие, но злые и быстрые… А в глазах — безмятежный тихий свет, на лице — счастливая улыбка. Он что-то бормочет — видно, общается уже с матерью, или с отцом, или с никсадами, рыбами, морем. Но тело реагирует само, хорошо, правильно реагирует. Вьющий-Верёвки уворачивается сперва вполсилы, а после, увлекшись, уже и всерьёз, и ему некогда больше думать, откуда это тело — если не ум — так хорошо знает, как драться. Крогнак одобрительно присвистывает, покачивая пустой кружкой в такт размеренным, и впрямь похожим на танец движениям бойцов. Турандил улыбается всё так же безмятежно, когда Вьющий-Верёвки пропускает хук с левой и ошарашенно трясёт звенящей головой. — В Акавире все так танцуют, — сообщает ему Турандил. — Кроме акул-оборотней. Мама будет мной гордиться. Но только не говори слоадам.