Восемь дорог

О.о., 22 Я плохой человек. Не понимаю, как другие этого не видят, почему не выгонят меня, не сотрут моё имя. Я лицемер и лжец. Не могу перестать думать об этом с тех пор, как похоронили В.Д. Я, как все, пришёл на его могилу. Стоял поодаль — его любили все, и я… Нет, я не могу писать «любил»… Не про этого брата… Про другого брата не могу писать тем более… Напишу другое. Когда мы стояли у свежей могилы — даже серое небо, даже дождь, казалось, скорбели — я думал не о Вителлусе. Я думал о Виранусе. С ним, с ним одним было моё сердце. Он не плакал, не плакала и Вилена — только капли дождя блестели на их лицах. Весь Коррол, казалось, скорбел по Вителлиусу. Но не я. Когда Орейн сказал нам… Он сказал: «погиб сын Главы» — и я умер. Я сам умер, я не жил, я не дышал… Кто-то спросил вечность спустя: «который сын?» И лишь тогда я вспомнил о Вителлиусе, старшем… Я плохой, дрянной человек. Я, Эдуард Ходж, мечник Гильдии — я единственный в мире, наверно, был рад, что Вителлиус Донтон погиб. Что погиб он, а не Виранус. Мне стыдно, Девять, мне невыносимо стыдно… О.о., 25 Стало ещё хуже. Или лучше. Я не знаю. Я совсем запутался. Чувство вины сегодня привело меня на могилу Вителлиуса. Там свежие цветы, целые охапки. Я принёс лишь скромную ветку ясеня — матушкины уроки не забываются, хоть и никто кроме меня уже, кажется, и не знает языка цветов… Но я не об этом: Вир (тут, в дневнике, который не увидит ни одна живая душа, я осмелюсь звать его так!) был там. Стоял у статуи Стендарра, и его лучистые глаза будто выцвели, омертвели, а губы (вот! я настолько негодяй, что и в тот момент смотрел на его губы!) были сжаты. Я хотел уйти, видят Девять, хотел! Оставить его наедине с горем по брату, не осквернять его печаль своим лицемерным сожалением… Не смог. Я подошёл к нему — молча, тихо. Я просто хотел быть с ним рядом, хотел забрать его боль. Вир обернулся ко мне — и расплакался. Разрыдался беззвучно, отчаянно и страшно… А я мог думать только о его пальцах, сжимающих мой рукав, о его склонившейся к моему плечу белокурой голове… Как, должно быть, тяжело Виру! Я знал, я чувствовал всегда за его уверенностью и холодностью — живое, ранимое сердце! Он несёт, как бремя, как знамя — «сын Главы гильдии, сын стальной Донтон»… Ему нельзя плакать. Мне больно за него. Я счастлив, что он позволил себе открыться при мне. И снова мучительно стыдно перед Вителлиусом — будто бы я использовал даже его смерть, чтобы стать ближе с Виром… О.о., 28 Вир словно ищет моего общества — а мне так стыдно, что не смею прямо на него смотреть. Бегу от него, хотя хотел бы не бежать, лететь — к нему! Но совесть, совесть… И страх, что он увидит, поймёт, какой я на самом деле дурной, испорченный… Я не хочу быть другом Виранусу Донтону. Я не хочу быть другом Виранусу Донтону. Он слишком светлый, слишком хороший. Честный, открытый, искренний. Красивый. Знал бы он — знали бы они все — о моих сокровенных мыслях и желаниях! Решено: во имя всего хорошего, что во мне осталось — держусь подальше от Вира. Он заслуживает искреннего, настоящего друга — а не того, кто втайне рад смерти его брата. Не того, кто… Не меня. Н.м., 1 Пишу — и смеюсь. Смотрю на предыдущую запись — и смеюсь над собой. Горько. Но что же: значит, во мне не осталось ни капли порядочности. Вир сегодня спросил, почему я избегаю его. Я только и мог, что смотреть: на его лицо вернулись краски, румянец заливал скулы. «Это из-за моей слабости?» — спросил Вир. — «Из-за того, что там, на кладбище, я вёл себя не как мужчина?» И столько боли, столько затаённого страха было в этих его словах!.. Я не устоял. Мы говорили, говорили долго — или мне, ослеплённому, так казалось? Уже и не помню, что я нёс — но, вроде бы, это звучало логично и правильно. Что скорбь — естественна, и нет стыда в том, чтобы горевать по брату, и вот такое вот всё… Был бы я так ловок с мечом, как со словами — уже сместил бы Орейна! Виру, кажется (я боюсь надеяться) помогла моя болтовня. Он слушал, и говорил, и даже улыбнулся; будто солнце проглянуло из-за туч — мне, только мне одному. Условились завтра вместе тренироваться — Виру по прямому приказу матушки не дают контрактов, и он торчит в зале Гильдии. Я летел к себе как на крыльях. Едва занимается закат — а я уже тороплю его и молю, чтобы завтра наступило быстрее! Н.м., 3 Отказался вчера от контракта. Орейн посмотрел странно, но смолчал. Что мне его контракты, если можно быть с Виром? С ним рядом я счастлив. Но когда моё солнце заходит — наступает тьма. Виню себя: что радовался смерти его брата, что использую сейчас вынужденное Вирово безделье… Что счастлив. Виню — и снова не могу дождаться, когда взойдёт моё солнце. Н.м., 4 Вир спросил, почему я не взял задание. Спросил, когда мы с ним фехтовали на тренировочных мечах… Мне показалось, он вонзил мне деревянный клинок в сердце. Разве я могу открыть ему правду? Разве я могу ему лгать? Я не только дурной человек — я ещё и трус. Я сбежал — от вопроса, а потом и от Вира. Хотел пойти на могилу Вителлиуса, просить прощения — понял, что сделаю только хуже. Потому что не смогу быть искренним. Я не жалею, что он погиб — потому что его смерть позволила мне так часто бывать с его младшим братом, как я и мечтать прежде не смел. Чем ярче светит мне солнце — тем темнее мрак в душе. Н.м., 7 Убеждаю себя, что мне нужна только его дружба. Мы тренируемся, говорим, мечтаем. Снова говорим. Я даже дневнику не доверю эти тайны, но… Но я и не знал настоящего Вирануса Донтона. Узнавать его ближе — сладкая мука. И чем больше я его узнаю — тем больше… Я люблю его. И всё думаю об одном: а он? А он, узнавая меня со всей моей чернотой, гнилью в душе — неужели и он?.. Не могу — боюсь — верить. Отказался от контракта. Поругался с Орейном. Наплевать. Вечером зайдёт Вир. Н.м., 14 Поссорились. Впервые (если не считать, как Вир третьего дня надулся, что я снова отказался от контракта. Он тогда сказал, что ему не надо одолжений — будто бы есть одолжение в том, чтобы променять какую-то вонючую пещеру на счастье провести это время с ним!) Но мы поссорились, и виноват я. Я и моя дурацкая мнительность. Орейн, старый серокожий пень, выдал Виру контракт. Пустяк, конечно — но Глава запретила! Мне жаль Вира, жаль, что он считает себя запертым в клетке… Но, может, так лучше для него? Я же вижу: то, что для меня — счастье, его тяготит. Он грезит о подвигах, он и мне находит место в своих мечтах… А я боюсь дразнить судьбу. Мне стыдно за свой эгоизм. И за то, что я наговорил Виру. И немеют руки от страха, что снова прозвучит: «погиб сын Главы» — и это будет единственный сын Вилены Донтон. Н.м., 15 Объяснились. Не могу писать. Дрожат руки и разбегаются мысли. Не верю. Н.м., 16 Вчерашнее объяснение мне не приснилось. Не приснился поцелуй в чулане гильдии. Я не знал прежде, что можно быть таким счастливым. Ослепнуть и оглохнуть от счастья. Вир — мой Вир — со мной. Несмотря на то, что я рассказал всё. Он сказал, что ему нечего мне прощать. Что мёртвый Вителлиус не стоит между нами. Что… Что если я плохой человек, то и он, Вир, тоже. Потому что тоже рад, что мы… сблизились. Даже такой ценой. Чем я заслужил такое счастье? Чем Я заслужил? Н.м., 20 Странно: меня не тянет писать в дневник, когда я счастлив. Почему? Ведь мог бы возвращаться потом к строчкам, сохранившим тень блаженства — а возвращаюсь лишь к нелепым, глупым сомнениям и чувству вины. Вир остался у меня на ночь. Смогу ли я привыкнуть когда-нибудь к этому невероятному, невозможному чуду? Его рука обнимает подушку, и он улыбается во сне. На его плече — следы моих поцелуев. Его рубашка небрежно брошена на мой стул. Его меч в ножнах висит рядом с моим. Почему, когда солнце светит мне и ночью, мне так тревожно? Я хочу поверить Виру, что не так уж плох — но не могу. Я отчаянно боюсь, что не заслужил своё счастье. Н.м., 21 Вир принёс мне цветы, огромный букет. Хотел помириться после вчерашнего. А я… я вышвырнул его — букет, конечно, не Вира, — и едва не завыл. Да, пусть никто уже не знает языка цветов — но я-то знаю. И не могу перестать видеть дурное. Наверно, я веду себя хуже старой суеверной клуши, но ничего не могу поделать. Проскурняк — красивые цветы; сейчас, осенью, им уже не время цвести. Но что за даэдра подсунула их Виру? «Блаженство моё было минутное» Цветы ли это шепчут — или мои мысли? Я запутался. Я ни в чём не уверен. Если возьмусь перечислять свои дурные качества — не хватит и дюжины страниц: эгоист, лицемер, трус… Суеверен. Но если моё солнце всё ещё со мной — может, не так я и плох? Н.м., 26 Эти цветы, этот зловещий проскурняк — они что-то во мне изменили. Сходил — впервые с тех пор, как Вир плакал у меня на плече — на могилу его брата. Не просил прощения, но… пожалуй, благодарил. И это вышло искренне. Удивительно легко на душе. Я словно стряхнул с себя тени, дурные приметы, чувство вины, стыд, страх. Вир говорит, я помог ему пережить отлучение от дел (на самом деле он сказал, что без меня бы сошёл с ума и я дарю ему надежду). Но и он дал мне немало: я больше не считаю себя таким уж плохим человеком… Вечером Вир шутя предложил обменяться дневниками — он часто меня поддразнивает, когда я пишу при нём, но заглянуть не пытается. Раньше я стыдился себя — теперь мне смешно с самого себя. Пожалуй, соглашусь — но пусть взамен показывает свой! Н.м., 27 Виру дали контракт. Дело выглядит рядовым: шахта, тролли, полдюжины опытных бойцов. Вир говорит, мне тоже нужна встряска — я засиделся дома. Уговорил Орейна включить меня в группу: кажется, он что-то подозревает о нас, но пока молчит. Он наказал мне присматривать за Виром — будто я нуждаюсь в напоминаниях! Я не разучился сражаться, даже стал лучше — спасибо ежедневным тренировкам, на которых я, по понятным причинам, выкладывался на полную. На крайний случай у меня есть пара заклинаний, которые могут спасти жизнь нам обоим. Блаженство моё было минутное — но я собираюсь длить эти минуты вечно. ___________ Эдуард Ходж погибнет в «Оставленной шахте». Виранус Донтон переживёт его совсем ненадолго, но успеет оставить запись в своём (весьма красноречивом, хоть и куда более сдержанном) дневнике.