Восемь дорог

От дыхания гладь зеркала мутнеет — будто туман поднимается с низин. Будто ледяная роспись на окнах древнего замка. Она смотрит сквозь туман и лёд — и кто-то бы сказал, что тьма грядущего смотрит на неё из зеркала. Кто-то — но не она. А пусть скажут: правде порой нужна позолота лжи, чтобы стать историей. Пусть что угодно скажут… Было бы кому говорить. Нарина Карвейн, графиня Брумы, видит в зеркале только своё лицо. Красивое, бесстрастное лицо — как у статуи, у барельефа, у ледяной девы. Привычно поправляет волосы — но ни один локон не посмел нарушить торжественности момента; нечего поправлять. Бурд мнётся сзади, молчит — но даже его безмолвие красноречиво. Наверное, думает, что она, Нарина, тщеславна — и потому прихорашивается перед встречей, где не важна красота. Или — что она трусит, испугавшись неизбежного решения. Или — что медлит, выгадывая время на поиски иного пути. Нарине, в сущности, нет дела до того, что думает капитан стражи. Бурд — хороший капитан и хороший человек. Он железный, как меч, двужильный, как нордский тягловой конь… Он тёплый. Сейчас, когда голова кружится от бесконечной, как зима, усталости, когда алым злым заревом пылают Врата у ворот, когда истончается, угасая, надежда — сейчас до стылого и стыдного комка в груди хочется на него опереться. Вцепиться ломкими пальцами в предплечье и без слов, одним пожатием кричать — помоги! Защити! И глупо, по-женски ловить глазами его взгляд, читать по лицу его решения, быть только голосом того, кто справится, кому по силам бремя судьбы… Нарина Карвейн, графиня Брумы, проводит по зеркалу рукой, разгоняя белёсый обманчивый туман. В зеркале — только она. Бесстрастна, красива, сильна духом и разумом. Этого достаточно. Ни Бруд, ни кто-то ещё во всём Тамриэле не рождён графом Брумы. Никто не знает, как тяжела, как неподъёмна невидимая корона на голове. Никто не Карвейн — кроме неё, Нарины. Ей — и только ей — решать. — Ваша светлость, — напоминает посланник, — в часовне вас ждёт… Нарина молчит — ей интересно, как закончит фразу. Император? Бастард? Принц? Она знает, кем он был, и знает, кем он станет — бывший священник из погибшего Кватча, будущий император с драконьей кровью в венах. Но кто он — сейчас? Кто он, приказывающий — просящий? убеждающий? — принять страшное решение? — Вас ждёт Мартин. И словно холодом веет — даже холоднее, чем вечно промёрзлые камни замка, чем ломкий ветер с гор — от этого «Мартин». И нет ответа: приказ ли, просьба? Нарина Карвейн, вскинув коронованную невидимым, но неподъёмным бременем голову, спускается по ступеням замка. Мир — торжественный и серьёзный; да и бывает ли на севере иначе? Бывает ли иначе для тех, кто Карвейн, кто вскормлен морозом и долгом, кто сам — твёрд, как камень замка, и бесстрастен, как льдистые горные звёзды? Под сводами замка не было так страшно, как под зыбкой чернотой неба. Брума, непреклонная стылая Брума, суровая северная Брума жмётся к Нарине, как испуганное дитя. Не умеет просить — но и ей, каменной, хочется жить. Смотрит слепыми, напуганными глазами тёмных окон — неужели предашь, Нарина? Неужели бросишь меня к ногам… Императора? Клинков? Своего долга? Нарина Карвейн всё ещё графиня Брумы; и тот, кто назначил ей встречу, пока не вправе ей приказывать. Она замирает: одесную часовня Талоса, ошую — северные ворота. Вокруг — замерший в ожидании её решения город. Никто не смеет возразить, когда Нарина сворачивает к воротам. Бурд идёт следом, сзади и справа — и правому плечу чуточку, самую капельку теплей. Она всё ещё графиня — и усталые сонные стражники у ворот, послушные жесту, отпирают тяжёлые створки. Небо, не запертое в клетку стен и крыш, смотрит на Нарину взглядом императора. И под этим взглядом нельзя, невозможно, немыслимо быть слабой, быть глупой, быть трусливой. Небо севера приняло её вассальную клятву в тот миг, когда будущая графиня Карвейн впервые открыла глаза. И в этом небе — всегда, навсегда, для всех Карвейнов прошлого и будущего — царит Храм Повелителя Облаков. Все Карвейны — почти Клинки; все они служат драконьей крови — не мечом, но преданностью. Все они рождаются, живут и умирают в тени Повелителя Облаков. На седом челе заснеженной горы тёмной зубчатой короной лежат стены и островерхие башни Храма; неподъёмная тяжесть страшных решений покидает чело Нарины Карвейн. — Довольно, — говорит она вслух — наверное, для того, чтобы вспомнить, что у неё ещё есть голос; голос звучит как чужой; голос звучит как шёпот северного неба. — Пора принять… судьбу. Пока-не-император Мартин ждёт её в часовне уже-не-императора Талоса — и это не будет позолотой лжи на правде сбывшихся историй. Клинки — по обе его стороны, и сам он в доспехе. Не бывший священник погибшего Кватча, не будущий император. Мартин. Он говорит умно; он говорит взвешенно; он говорит горячо. Убеждает и доказывает. Нарина слушает молча: её решение принято, принято в тот миг, когда она родилась Карвейн. Но нести свою верность этому императору будет… достойно. Не стыдно. Хотя вряд ли — легко. — Я соглашаюсь с вами, — говорит Нарина. Бурд скрипит зубами за её спиной — но теперь это неважно, совершенно неважно. Он всего лишь человек, всего лишь капитан стражи, и что он знает о севере и голосе неба? Миг слабости изжит и растворился без следа. Чудовищным Вратам, таким же, что стёрли, с землёй сравняли Кватч, будет позволено открыться возле Брумы. Позволено ею, графиней Нариной Карвейн. — Если Брума падёт, империя падёт вместе с нами. Пусть понимают как хотят, ищут смыслы: угроза ли, пророчество? Нарина и сама не знает. — Благодарю вас, миледи, — отвечает Мартин. Он искренне рад, что не пришлось выбивать согласие силой, давить, угрожать… Он ещё не понял, что Карвейны живут в тени Повелителя Облаков. Джоффри кивает ей из-за плеча своего некоронованного императора. Смотрит с пониманием. — Да будет так. Её не задерживают: пусть она — почти Клинок, но не воин и не полководец. У неё нет меча — кроме её воли; у неё нет доспеха — кроме её долга. У неё нет и клятв, пустых и звонких слов — её клятвой стал город. Брума молчит, серьёзная и строгая. Нарина возвращается в замок; не спешит, слушает зыбкий, некрепкий сон домов, стен, древних статуй, камней под ногами. «Прости», говорит она городу, не размыкая губ. «Прости, так надо. Верь в него. Верь в нас. Мы победим, ведь с нами — император и Клинки». И Брума верит — она ведь тоже живёт в тени Повелителя Облаков.