Искусство кражи

      Гермес лежал под деревом с густой зелёной кроной, через которую едва просачивался свет. Но даже этих солнечных капель было достаточно. На шершавой кремовой бумаге посланник богов вырисовывал эскиз пока непонятной ему вещи. Уголь мягко скользил по бумаге, издавая немного скрипучий, но не отвлекающий звук. Рядом послышался хруст веток, но Гермес не обратил внимание на незваного гостя, что, видимо, немного обидело последнего. В отместку за это тот встал прямо перед богом, нависая над ним.       — Ты загораживаешь мне солнце, — сказал Гермес, не поднимая головы на бога поэзии. — Я не могу продолжить, пока ты стоишь у него на пути.       — Да будет тебе, — махнул рукой Аполлон с игривой улыбкой на лице. — Я бог солнца. Одного меня тебе более чем достаточно.       — Возможно, но пока я не вижу, чтоб ты светился. А до тех пор ты мешаешь, — Гермес раздражённо поднял голову, собираясь прогнать Аполлона, но застыл, чувствуя, как слова в последний момент отказались слетать с губ.       Аполлон стоял, скрестив руки на груди. Золотого цвета хитон, подпоясанный навыпуск, подчёркивал стройный, тонкий стан и широкие плечи. Златокудрая голова была слегка наклонена, выражая любопытство. Большинство людей, которым посчастливилось повстречать бога поэзии, особенно уделяли внимание точёным скулам и прямому носу. Гермес же не разделял их мнение. Его внимание всегда привлекала улыбка Аполлона: искренняя, лучезарная, а в сочетании с озорными искрами в голубых глазах она становилась лукавой, елейной, словно мёд, и дурманила не хуже вина. Гермес не понимал, почему ещё никто не посвятил оды прелестному изгибу розоватых губ, что дразнили его фантазию, от которой на щеках выступал стыдливый румянец.       Наигранный кашель вернул Гермеса в реальность. Идеальная блондинистая бровь вопросительно изогнулась, а голубые глаза с неким самодовольством смотрели сверху вниз. Гермес мысленно подметил, что с данного ракурса Аполлон выглядел более величественно, чем обычно. Солнечные лучи за спиной обрамляли его силуэт, светлые кудри были словно из золота. Он был благословением, усладой для очей.       Не будь у посланника богов и капли самоуважения, он бы уже давно пал ниц, воспевая имя прекраснейшего из богов.       — Ты что-то хотел сказать, милый братец? — хмыкнул Аполлон, пользуясь тем, какой эффект производил на окружающих. — Знаю, я неотразим, но мог бы хоть слово об этом сказать. А то я начинаю думать, что у меня что-то на лице.       Эти слова заставили прекратить Гермеса изучать лицо Аполлона. (Он был согласен, что бог поэзии прекрасен, но ему об этом не обязательно было знать)       — Я бы сказал, что ты невозможен и крайне надоедлив. Можешь хотя бы не загораживать солнце, раз уж решил доставать меня?       — Зануда, — сказал Аполлон, но все же отошёл.       Бог солнца сел рядом с Гермесом и не знал чем себя занять. По правде говоря, он пришел сюда с целью поиграть на нервах посланника богов, чтобы тем самым развеять собственную скуку. Но внезапно ему стало любопытно, чем занят Гермес. Тот не отличался массой свободного времени — богам вечно было нужно, чтобы он доставлял послания, — и потому на Олимпе, к огорчению Аполлона, бывал крайне редко.       Аполлон взглянул на бумагу, следя то за плавными движениями изящных запястий бога, выводящих углём витиеватые линии, то за резкими штрихами. В тишине леса это было достаточно громко, но не раздражающе.       Шелест листьев, пение птиц и тихое стрекотание насекомых сливались со скрипучим звуком угля, гуляющим по бумаге, оказывая на Аполлона успокаивающий эффект. Он привык к громким звукам, к постоянным шуму и движению, а такая обстановка была для него непривычной, но, как оказалось, необходимой. Он впервые за долгое время почувствовал умиротворение и лёгкую усталость, на которую предпочитал не обращать внимания. От всего этого захотелось прилечь, но, облокотившись на ствол дерева, он понял, что это крайне неудобно, и не нашёл ничего лучше, кроме как положить голову на плечо Гермеса, который резко прекратил рисовать. Пальцы, державшие уголь, повисли над бумагой. Аполлон бросил вопросительный взгляд на белоснежные крылышки на гермесовских сандалиях, которые вдруг затрепетали.       — Что ты делаешь? — Тихо спросил Гермес, боясь пошевельнуться. Ему не хотелось, чтоб Аполлон уходил, но и вслух этого не скажет. Ещё не хватало тешить его самолюбие.       — Захотелось немного отдохнуть, — отозвался Аполлон, и Гермес уловил в его голосе столь любимые нотки веселья, не покидающие бога ни на секунду. Ему не надо было смотреть на него, чтоб понять — тот улыбался. — А что делаешь ты? Я имею в виду, что ты рисуешь?       Гермес уставился на свой рисунок, словно только что его заметил. На бумаге была нарисована фигура, напоминающая полуовал, с замысловатыми на поверхности узорами и с завитками на вершинах, похожие на морские раковины. Узор был похож на листья лавра и расходился от низа по обе стороны. На вершине была небольшая перекладина, от которой перпендикулярно вниз отходили двенадцать тонких линий.       — Я…Честно говоря, и сам часто не понимаю что рисую, — немного печально произнёс Гермес, но быстро продолжил, почувствовав, как голова Аполлона слегка приподнялась. — Я не могу это объяснить. Это…это как предчувствие чего-то грандиозного, чего-то необычного и интересного. Я вижу не весь образ, а лишь отдельные его составляющие. Каждый раз, когда я рисую одну часть, в голове возникает другая. И так до тех пор, пока не закончу, собрав все детали целиком.       — Это как мои видения или пророчества? — С интересом спросил Аполлон, который даже не подозревал о таких способностях брата.       — Ну, это самое близкое сравнение, — кивнул Гермес и снова посмотрел на рисунок.       Аполлон слегка отпрянул, чтоб можно было взглянуть на лицо Гермеса. В его взгляде читались желание поскорее увидеть результат и некое благоговение перед неизвестностью.       — А какая часть в твоей голове сейчас? — спросил бог поэзии и протянул руку к бумаге.       — Никакая. Видимо, я закончил, — Гермес сказал это таким обыденным голосом, словно видеть фрагменты мозаики в голове обычное дело, что, собственно, так и было для него.       — И что же ты нарисовал? — Сказал Аполлон и отстранился, рассматривая эскиз в с разных ракурсов. — Выглядит интересно.       — Правда? Но ты даже не знаешь, что это, — посланник богов был польщён, что его работу оценили. Но было немного странно слышать это от Аполлона да и при том, что он сам даже не понимал своего замысла.       — Да, — спокойно ответил Аполлон. — А ты уже придумал название для этой вещицы?       — Нет, я пока не задумывался над этим.       Аполлон ещё немного времени повертел бумагу в руках и посмотрел на эскиз в упор, пытаясь за резкими штрихами разглядеть нужную ниточку, что привела бы к ответу.       — Назови это лирой, — отстранённо выпалил бог поэзии.       — Лирой? Почему?       — Считай это предчувствием. — Гермес хмыкнул на это и стал наблюдать, как длинные аккуратные пальцы Аполлона держали его рисунок.       У Аполлона были пальцы музыканта, что никак не ввязывалось с его умением стрельбы из лука. Если бы Гермес не знал об этом и ему сказали, что вот этот юноша своими стрелами истребляет целые города, то он посмеялся и не поверил бы. Но он знал и искренне не понимал, как такое возможно. Да, для богов жизнь смертных слишком коротка и они не особо заморачивались или горевали по этому поводу, но если посмотреть на Аполлона, то ни за что не поверишь, что он без зазрения совести готов собственноручно запустить стрелу смерти в очередной город и смотреть, как Танатос собирает души погибших в царство мёртвых.       Аполлон слегка провёл по рисунку пальцами. Угольная пыль моментально пристала к ним.       — А почему углём? Он очень сильно пачкает и его сложно бывает убрать, — Аполлон протёр испачканные пальцы между собой, ещё больше размазывая уголь по коже.       На тот момент Гермес не понимал, зачем сделал это, но точно никогда об этом не жалел. Он отстранился от Аполлона и с хитрым выражением лица посмотрел на него. В глазах плясали чертята, а на губах играла ухмылка.       Аполлон склонил голову вбок, пытаясь понять, что задумал этот подлец — все на олимпе знали на какие авантюры был способен Гермес.       — А углём я рисовал, чтобы потом сделать вот так, — Гермес усмехнулся и быстро провёл испачканными в угле пальцами по щеке неожидавшего подобной выходки бога поэзии.       Три чёрные дорожки красовались на лице Аполлона и поблёскивали в лучах солнца, просочившегося через густую крону дерева. Довольный своей работой Гермес рассматривал Аполлона и ждал его реакции. Аполлон удивлённо смотрел на Гермеса. Он провёл чистой рукой по щеке, ещё больше размазав уголь. Убрав пальцы, он увидел, что и те испачкались.       — Ты не мог знать, что я приду к тебе. Или ты хотел разукрасить любого бога, который к тебе подойдёт? — Аполлон был настолько удивлён действиям Гермеса, что даже не разозлился.       — Не думаю, что мне хватило бы смелости разукрасить кого-то другого, — усмехнулся Гермес, представив на месте Аполлона Ареса или ту же Афину. — Да и не захотел бы. Вдобавок никто и не стал бы меня искать для того, чтобы просто посидеть и поговорить со мной.       Покровитель путников меланхолично опустил взгляд в сторону. Повисла секундная тишина, но Гермес быстро развеял её, кашлянув в кулак.       — В общем, можешь считать это предчувствием, — тонкие губы сложились в игривую улыбку, а на щеках образовались ямочки, которые каждый раз сбивали Аполлона с мысли.       В который раз отбросив на задний план идею украсть у хитреца поцелуй, златокудрый усмехнулся и решил, что лучшая месть за испачканное лицо — стереть самодовольную ухмылочку с его лица.       — Значит, моего гнева ты не страшишься? Ладно, оракул, я прощу тебе подобную вольность, — театрально проговорил Аполлон. — Но у меня к тебе будет одна просьба. Когда лира будет готова, сперва покажи её мне.       — Клянусь рекой Стикс, когда она будет готова, первым богом, который увидит лиру, не считая меня, будешь ты, — с наигранным пафосом сказал Гермес, но клятва была серьёзной и убежать от неё не получится.       — Вот и отлично, — Аполлон аккуратно встал с травы, поправляя хитон.       Гермес хотел спросить, куда тот собирался, но не успел вымолвить ни слова, так как бог солнца опустился на колени и потянулся к его лицу. Щекой он почувствовал лёгкое касание тёплых и мягких губ. Сердце начало биться с удвоенной силой. В голове все мысли сбились в одну кучу и отказывались выстраиваться в логическую цепочку.       Довольный собой Аполлон отпрянул и встал на ноги, с усмешкой наблюдая, как алые пятна распустились на светлом личике.       — А вот сейчас я точно тебя разукрашу, — быстро проговорил Гермес, стараясь справиться с участившимся дыханием.       Он быстро встал со своего места с кусочком угля в руках. В его голосе не было ни капли угрозы, лишь невинное озорство, присущее подросткам, а не богам, прожившие столетия.       — Сначала догони, — Аполлон бодро рассмеялся и побежал в глубь сада, а Гермес за ним, намереваясь испачкать углём всё его лицо и даже хитон.