Once upon a time.

- Нанни, Нанни, ты только послушай, это же изумительно! – молодой человек вихрем ворвался в комнату и, спотыкаясь о складки на ковре, подбежал к сестре, выглядывавшей из окна, - Ганс прислал мне партитуру новой работы Антонио, - задыхаясь, сообщил Вольфганг, дергая девушку за подол платья, - Это совсем не то, чего можно было ожидать. Превосходно! – И он с мечтательным видом напел мелодию, что занимала его мысли. Наннерль подарила последнюю улыбку симпатичному булочнику на другой стороне тротуара и покачала головой: - У тебя снова руки в чернилах, совсем этого не замечаешь? – Она нахмурилась, увидев пятнышко на светлой ткани своей юбки. Впрочем, хватило ее ненадолго, младший брат крепко взял ее за запястье и насилу потащил к роялю. - Я сыграю, сейчас сыграю для тебя, - бормотал он, открывая ноты, - Слушай. Размеренная композиция действительно очаровывала, ненавязчиво погружая каждого в мир собственных фантазий и ассоциаций. - Красивая, - протянула Наннерль, заглядывая через плечо брата. - Не просто красивая, - яростно закивал тот, в который раз пробегая глазами написанное, - Идеальная. - Слышал бы тебя отец сейчас, - по – доброму рассмеялась девушка, усаживаясь на банкетку рядом с Вольфгангом. - Ты ему не расскажешь, - Моцарт показал сестре язык и тут же приобнял, - А я не расскажу о том, что ты собираешься пойти гулять с тем чудаком из булочной. - Конечно, где уж мне вздыхать по всяким недоступным маэстро из других городов, - подколола его Нанни, взвизгнув от тычка под ребра. - Ничего ты не понимаешь. Он талантлив, его музыка… Как можно так писать в двадцать три года? Я будто слышу голос Бога в его композициях, - задумчиво признался Вольфганг, - Отец воспитывает нас так, словно мы – исключительные, гениальнейшие, лучшие. И слышать другого не желает, а ведь мир такой большой, сестренка. Мы много где были, но ничего не видели, ничего и никого. Есть люди, которые играют иначе, пишут иные вещи, непохожие на наши, и это прекрасно. Все познается в сравнении, публика должна выбрать лучшего. Я хочу, чтобы восхищались моей музыкой, а не мной, дрессированной обезьянкой, с детства потакающей чужим прихотям на балах и приемах, - горько закончил он. - Перестань, - девушка притянула его к себе, обнимая за плечи, - Все, что делают родители, идет нам на пользу. Весь ты такой свободный и независимый! Еще скучать будешь по этому времени. Здесь, в Зальцбурге, все такое родное и приветливое, не понимаю, куда тебя тянет. Ты, наверное, мыслями еще в Италии, вот и все. Италия… Страна, где они провели предыдущие четыре года, на которые пришлось так много знаменательных событий в жизни молодого человека. Пряные, бархатные ночи на побережье, новые знакомства, очередное признание его гения. Под знойным солнцем Леопольд ослабил пристальное внимание за детьми, и они, пользуясь мягким характером матери, пытались насытиться той жизнью, которой были лишены. Человеческие отношения, разговоры с прислугой, красочные праздники и слияние с пестрой толпой, чье южное мировосприятие так разительно отличалось от их сдержанного северного. Дружба, прогулки по вымощенным улочкам старинных городков и возвращение домой под утро, - сонными, но безмерно счастливыми. - Он убьет нас, убьет нас, если услышит, - испуганно шептала тогда Наннерль, цепляясь за ладони Вольфганга и неловко забираясь вслед за ним в окно. Можно было смело говорить, что Вольфганг Амадей Моцарт вернулся из Болоньи не мальчиком, но мужем. Первые поцелуи с темпераментными темноглазыми девочками, робкие объятия, неловкость, сбитое дыхание, - все это было сладко, запретно и восхитительно. Первые бунтарские идеи, жаркие восклицания и обещания свободы и равенства. Он понимал, что больше не хочет жить по – прежнему. Его личное восстание набирало обороты в неокрепшей юной душе, грозя вылиться в ссору с отцом. Столь долгий период пребывания в мятежной республике не обошелся без музыки. Для детей Моцартов вся эта страна была песней, гимном чувств, духа и воли. Именно там им довелось услышать истинную итальянскую оперу во всем ее великолепии, и именно там Вольфганг впервые услышал Имя. Антонио Сальери, гордо произнес старик, усмехаясь себе в бороду. Когда – нибудь он поставит оперу у себя на родине. - Ученик Гассмана, любимчик, - тем же вечером рассказывал ему отец, не отрывая взгляда от бумаг, - Лично не встречался, но репутация у него наилучшая, вращается в высших кругах Вены. Гассман тяжело болен, протянет пару лет, не больше. Если расклад не изменится, Антонио займет его место при дворе, - Леопольд, как всегда, рубил с плеча, - Если хочешь, попрошу прислать пару его композиций, посмотришь, что он такое. Через неделю, открыв папку с нотами и взяв первые аккорды, Моцарт понял, что покой оставил его. Все, что писал он сам, теперь казалось слишком сложным, нагроможденным, ненужным. Много нот, но ни на шаг не ближе к истине. Музыка Сальери была подобна отшлифованному алмазу – ничего лишнего, и этим поразительно красиво. Смелые, уверенные мелодии били прямо в сердце. Свои же творения молодой маэстро стал находить нервными и дерганными. Вольфганг пытался связаться с Антонио и с разной периодичностью отправил ему несколько писем, но так и не получил ответа. Затерялись в пути, решил он. Недостаток сведений лишь сильнее разжигал в нем интерес к этому человеку, который был лишь немногим старше его, но вел совсем другую, взрослую и столичную жизнь. Прикинув, кто из знакомых может знать Сальери, Вольфганг обратился к давнишнему приятелю Гансу, который уехал из Зальцбурга в Вену работать концертмейстером. На свое письмо юноша получил достаточно удивленный, но подробный отчет о том, каков Антонио в работе. Еще к посланию прилагались ноты его новой симфонии. Тем не менее, как человека, Ганс знал его плохо, а потому письма его строились на догадках и предположениях. Моцарт заочно подружил себя с Антонио и пообещал непременно познакомится с ним по возвращении в Австрию, до которого оставалось почти два года. За это время Вольфганг не забыл, а стал лишь больше одержим музыкантом. Поднимаясь ли на сцену Ла Скала, глядя ли на обволакивающие пенные волны, он думал о том, что все это видел и слышал Сальери, и надеялся на то, что его жизнь изменится так же сильно, как жизнь одаренного итальянца. -… Вот ты когда последний раз с девушкой гулял, или с друзьями? – Вопрос Наннерль вернул его к реальности в гостиной их небольшого зальцбургского дома. - Ах, Нан, это все пустое, - недовольно отмахнулся он и стал кругами ходить по комнате, - Ты только подумай, как здорово было бы сейчас оказаться в Вене! Антонио получил должность капельмейстера, и теперь очень часто дает концерты. Ах, как бы я хотел услышать его исполнение, - Вольфганг с ногами забрался на диван и откинулся на подушки, - Теперь ему разрешено набирать учеников, - совсем тихо добавил он, чувствуя, как краснеют щеки. - Ты не староват, часом, для ученика? – сестра улыбнулась и сложила руки на груди. В январе Вольфгангу исполнялось восемнадцать, - Это просто смешно, тебя знает весь мир, ты не можешь брать уроки у него. - Я знаю, - Моцарт спрятал пылающее лицо в ладонях, - Всего лишь мечта. А ведь у нас есть деньги и возможности. Мешает всего лишь характер отца. Видите ли, я буду учиться у него и точка. С рождения учусь. Доколе? – Он взмахнул руками и отвернулся. - Я бы так хотел его увидеть, сказать ему… - Он и сам не знал, что сказал бы Сальери при встрече, - Одним глазком, с самого заднего ряда увидеть, как он играет. Как держит кисти, как нажимает на клавиши, да как он выглядит, в конце концов! Мне интересно о нем все. Наннерль закусила губу и задумалась. Брат был прав, у них действительно были возможности отправиться в столицу на некоторое время. Но заикнуться перед отцом о том, что им хочется услышать другого музыканта, было немыслимо. Признать, что есть кто – то, равный им, кто – то, стоящий их восхищения? Тем более, начинающий, по сути, композитор? Такого бы Леопольд Моцарт не потерпел. Несправедливо. Они уже большие, сколько еще им поступать так, как велено? В голове девушки начал формироваться план. Глупый, отчаянный, нелепый и опасный. Но обида, жалость по отношению к брату и скрытая склонность к авантюрам заставили ее произнести задуманное вслух: - Вольфи… Отец уезжает на две недели в Баварию. Ведь ты бы успел съездить в Вену на пару дней, - предложила она, испугавшись собственных слов. Теперь весь этот план казался невыполнимым и шатким. – Конечно, почти все время уйдет на дорогу, но если ты так этого хочешь…Узнай у Ганса, когда ближайшее выступление Антонио, найми извозчиков, сними комнату на ночь и отправляйся. Как тебе? – Она обняла себя за плечи, чувствуя, как ее заполняет страх. Они никогда не путешествовали без взрослых, Вольфганга берегли, как зеницу ока, а Вена была далеко. Да она с ума сошла! На лице брата расплывалась неопределенная улыбка, а в мыслях он уже раскидывал все возможные препятствия. - Маме скажем, что меня пригласили гостить родители Тобиаса, - Он вспомнил мальчика, который отчаянно хотел подружиться с ним, - Он ей, кажется, нравился. Деньги возьму те, что скопил. И, если фортуна будет на нашей стороне, - Он подбежал к сестре, пытаясь увлечь ее в танец, - То я наконец познакомлюсь с ним. В глазах Вольфганга уже маячили огни Вены и ожидание предстоящей поездки. Столь дерзкие мысли приходили ему в голову, но попросить сестру о помощи язык не поворачивался. Теперь же, когда Наннерль сама дошла до этого, ему оставалось только согласовать с ней все детали. Казалось, все его нутро только и ждало того, чтобы совершить что – то возмутительно необдуманное, взбалмошное и спонтанное. Он взрослый, черт побери. С его желаниями пора считаться. А Нанни уже жалела, что заикнулась об этой сумбурной поездке. Но Вольфганг продолжал тараторить, и в тоне его было столько уверенности, что она обреченно поняла - отступать было некуда.