Неземная страсть и железные сапоги

— Чини меня скорее, старый хрыч, у меня руки устали, — Багряница сжала кулаки, разгоняя жидкую силу по затёкшим пальцам. — Я стараюсь, миледи, но вы все время вертитесь. — Ещё раз обзовёшь «миледи» — сам на запчасти пойдёшь, понял? Бородатый пескоструй послушно кивал, общипанный ворон в углу возмущённо хлопал крыльями, но Багряница не слушала. Веревки, поддерживающие ее торс в вертикальном состоянии, угрожающе скрипели под тяжестью механического полутела. Боль, притупленная облегчающим настоем, постепенно возвращалась, подкрадываясь сзади бесшумной волной: пока еще только покачивало, но уже вот-вот накроет, закрутит, потащит на самое дно. Багряница снова поглядела вниз, где из живота торчали перекрученные провода, конец латунного позвоночника и трубки, по которым поступала жидкая сила, а потом перевела взгляд на стол, где отдыхали сейчас ее ноги — каждая по отдельности. — Я тут подумала, — сказала она, чтобы отогнать пытку, — хочу синюю кровь, надоела красная. Маг-механик оторопело поднял голову: — Да ведь тут совсем другая композиция красителей в жидкой силе нужна… — Ну вот и займись. Багряница выпрямилась, насколько позволяли поддерживающие её половинчатую тушку веревки: за дверью забряцали знакомые железные сапоги — разве что поступь новая, костыльно-инвалидная. Палаш предварил своё появление привычным острым запахом магического топлива и непривычным беспомощным запахом кроветворной микстуры. Вслед за ароматами появился и их носитель: бритая голова повязана, тёмная кожа в длинных почеркушках царапин, правая нога в деревянной колодке. — Боцман, — поприветствовала Багряница, неуклюже махнув закреплённой рукой. В голове колотилась одна мысль: «Лишь бы про обещание не вспомнил». — Капитан, — приветственный жест Палаша был тоже стеснён — костылями. Багряница оглядела колодку. — Срастётся? — спросила, счистив эмоции со слова, как кожуру с картофелины. — Куда ж денется? — сказал Палаш так же безразлично — и так же лживо: много куда могла деться. Живому человечку ногу потерять страшнее, чем магическому конструкту, вроде Багряницы. Один такой взрыв, как тот, что попал в неё, — и хана, только сапоги и остались. — Как ребята? — Ребята? В коридоре второй день ночуют, ждут, пока очухаешься, пере… — Палаш наткнулся на чёрный предупреждающий взгляд и замолчал. «Только скажи «переживают за тебя», — говорил этот взгляд, — и я вторую ногу тебе оттяпаю». Палаш мысленное послание прочувствовал, крякнул и закончил: — Делают ставки, какой новый прибамбас ты себе настроила. — Передай, арбалеты в сиськи вмонтировала: ещё пялиться будут — глаз не досчитаются. Палаш усмехнулся, но не очень весело. — Что теперь с нашей миссией будет, капитан? Как мы доставим княжеский указ? «Забава» выведена из строя, а других летучих кораблей на этом гнилом острове не имеется. — Значит, поплывём по старинке, водой. — Так ведь Черноболь и его шпионы нас ищут… — У меня вагину отстрелило, а не мозги, боцман, — мрачно сказала Багряница. — У «Забавы» вырубило силовую систему, но ведь пусковой магический модуль остался? Скажи Ехидне, пусть подлатает внешний вид, посадит у руля самоуправляемую иллюзию и отправляет в небеса. Пока стервятники будут гоняться за нашей птичкой, мы тихой сельдью проплывём до Уранских островов, а там до княжеского дворца рукой подать. Непривычно грустное лицо Палаша снова заулыбалось. — Передам Ехидне, чтобы принимался за дело, — отдав честь, он захромал к двери. Багряница вздохнула с облегчением, но на пороге Палаш обернулся: — Кстати, ты, капитан, про обещание-то свое не забывай. — Какое обещание? — сердце, подпитываемое магией, сжалось, будто с Палашевым железным сапогом встретилось. — Знать не знаю, о чём ты. — Да как же, обещала мне, если выживем, ночь неземной страсти подарить. В сердцах, конечно говорила, но ведь никто за язык не тянул. На попятную пойдёшь? Ах ты, морда шельмовская. Когда так хитро улыбается, особенно красив, гнида. Хотелось его до дрожи в силовых отсеках в груди. — Я от своих слов никогда не отказываюсь, боцман, запомни. А теперь иди, дела есть. Когда хромание затихло за дверью, Багряница выдохнула. Покусала губы, а потом кивнула магу-технику: — Я вот что подумала, старче, неси-ка сюда ту коробку с запчастями. Ага, самую дальнюю. — Капитан, да тут же… — У меня глаза в порядке, и без тебя вижу, что там. Это мне и нужно. Бери тот, что подлиннее да потолще, и прикручивай. — Тряхнула решительно волосами и осклабилась: — Страсти неземной хочешь, боцман? Получишь.

***

Корабль на гнилом острове сыскался. И баба деревянная у него на носу была, и команда с бандитскими рожами, и капитан с трубкой в жёлтых зубах — все как положено. На Багряницу и ее ребят драные морские волки смотрели, как на разбогатевших портовых крыс, поднявшихся к ним на борт. Взгляды их говорили, мол: «Довезти довезем, но в суп нахаркаем». Багряницевы прелести их не задобрили — по свежим спайкам на теле в ней легко читалась магическая сущность, и это отпугивало простяков пуще, чем если бы они ей в штаны заглянули. На бугая и боцмана Палаша, по-тигриному исполосованного шрамами, смотрели со страхом, на механика Ехидну — двуногого остромордого покрытого иглами тахиглосса — с нескрываемым отвращением, а на навигатора Фути-Кути — деревянную русалку, большую часть жизни прожившую на носу «Забавы», а теперь трепыхающуюся у Палаша под мышкой — вообще осеняли себя знаком Священного Краба. Однако деньги «уплочены», господа на борт приняты, курс на Уранские острова проложен: полный вперед. Проверив предоставленную каюту (трухлявый стол, тюфяк с гнильцой и треснувшее ведро — то ли с водой для умывания, то ли с забытым ссаньем), Багряница направилась на кубрик к своим — разделить паек и обсудить планы. Подошла к двери плавно, глотнув из фляжки жидкой силы и погнав ее в стопы для смягчающего режима, так что поймать раздолбаев с поличным не составило труда. Только на ее торжествующее «Ага!» ни одна харя и ухом не повела. Ехидна даже не потрудился спрятать бутылку, падла сумчатая. — Да ты присаживайся, капитан, — сказал Палаш, устраивая ногу поудобнее на костыле. — Выпей с нами, а то мало ли что ночь готовит. Вот гад. Ухмыляется. Рыло сияет, будто медяк обсосанный. — Я-то выпью, — кивнула Багряница, усаживаясь рядом с Фути-Кути, слегка сдвинув деревянный рыбий хвост, — а вот ты, боцман, сильно не налегай: бывают ночи, когда трезвачком-то лучше. Смело встретив Палашев прищуренный взгляд, она покачала головой на протянутую Ехидной кружку. Не до пьянки. — Значит так, детвора. Надолго наша обманка с «Забавой» Черноболя не отвлечёт. Он, гнида, умный, хоть и прихлебатель самого тупого князя на небесных просторах. Так что много не пить, глубоко не спать, глаза на стебельках держать востро. Ехидна, ты свои иглы держи в боеготовности. Палаш, ты сапоги даже в постели не снимай. Фути-Кути, нос по ветру. У меня фляжка с силой тоже под рукой. Если что, валим с этой посудины и плывем с помощью Фути-Кути до ближайшего берега. Палаш почесал щетину. — А эти крабогрызы что? — спросил, намекая на морскую команду. Уж конечно, Черноболь в гневе от них и пены морской не оставит. — Бросаем к хохлатому питохую? Багряница сжала кулаки. — Некогда нам будет их вылавливать. Да и Фути-Кути больше троих не вывезет. — Посопела, а потом указала себе в грудь: — У меня здесь дело позначительнее, чем мальков спасать. От этого послания судьба княжества зависит! Указ покойного короля о назначении наследника — что может быть важнее? Князь нас уже неделю ждёт. Народ вокруг стола отвел глаза, поморщился. — И сдался тебе этот князь-Евразь, — сказал за всех Палаш. — Ну раз помогли, ну два — деньжищи такие на дороге, конечно, не валяются — но так вот, собой рисковать? Прямо в грудной мотор указ прятать? И из-за кого? Падальщик ведь твой Евражка, а не человек. Если в указе наследник он, то расцелует нас, а если не он — то изрубит, как уши лишние, и скажет, что никакого указа и не было. — Евразий другой, — сказала Багряница упрямо. — Единственный из князей, кто магических конструктов, как я, за людей считает. Обещал… обещал, что подпишет приказ, после которого я буду иметь право кораблем управлять.  — Посмотрела Палашу в глаза: — Надоело, что по бумажкам ты капитан. Палаш тяжко вздохнул: — Ну, хоть денег заработаем. Ногу себе вправлю. Ехидна согласно кивнул: — У меня тоже теперь есть куда потратить. Багряница аж задохнулась: — Неужто решился? Ушьешь? А дети как же? Ехидна подвигал узеньким носиком. — Не оставлю потомства, что тут такого, — пожал плечами, да уж больно картинно. Грустно пощипал щетинки на запястьях: — Не могу больше. Секса хочу. Мужика нормального. Багряница всплеснула руками: — Подумаешь, с пушечное дуло у него анусятина… — Клоака, капитан… — болезненно простонал Ехидна. — Да найдёшь ты себе ебаря, не боись. Вон у конемужев, говорят, хозяйство такое, что шлюхи в страхе бегут, а про плетнебаров вообще раньше думали, что трехногий народ. — Да мы ведь по полгода в облаках, где я там плетнебара раздобуду? — Неужто сразу ушивать? Не сможешь ведь яйцо отложить… — Говорю же, значит, не буду. Да и куда мне яйцо на летучем корабле? Багряница тяжело вздохнула, помолчала. Наконец похлопала его по колену. — Ну, твое дело, механик. — Посмотрела на Кути-Фути: — А ты, навигатор, что со своей долей сделаешь? Русалка откинула завитки деревянной стружки за плечо. — Хвост на ноги перепилю. — Да на кой тебе на носу корабля ноги? — удивился Палаш. — На корабле не нужны, а вот когда по земле пойду, очень даже пригодятся. За столом повисла бздятно-виноватая пауза. — Уходишь, значит? — спросила, наконец, Багряница. Фути-Кути поджала намалеванные красной краской губы: — Ухожу. Багряница дернула со стола бутылку и плеснула в незанятую кружку. — За князя и долг, — сказала, отпивая. — За князя и деньги, — сказал Палаш. — За князя и секс, — сказал Ехидна. — За князя и ноги, — сказала Фути-Кути.

***

Пока Багряница плелась до каюты, пошатываясь и напевая песню про «А Черноболь ваш квашня; у него одна клешня, как у краба, пе-ре-раз-ви-та…», сзади негромко застучали сапоги. Железные. Песня застряла в горле помётом альбатроса; Багряница как могла выпрямилась. Открывая дверь пинком, сказала: — Ну, долго там по углам мяться будешь? Чего пришел? — Да как же, обещала же, — усмехнулся сзади Палаш. — Пришел исследовать твои морские глубины. Бороздить водные просторы. В самую пучину твою опускаться готов. Багряница стянула сапоги и метнула, один за другим, в паутину под потолком. Промазала. — Морскую болезнь подцепить не боишься? Сзади тихий смех. Смешно ему, козлу. Багрянице вот не смешно: желудок застрял где-то между страшно и тошно. Зря столько выпила. Палаш зашёл за ней в каюту и прикрыл дверь, которая все еще сыпалась щепками после капитанского удара. Подошел ближе, остановился за спиной. Пах по-новому, чисто. — Думаю, стоит того. Говорят, сокровища в пещере твоей подводной несказанные, вот я и гляну своими глазами. Багряница напряглась. Кто это, интересно, такое говорит? — Да разве с такими, как ты, одним поглядом отделаешься? Монеты и те на зуб пробуешь. — Твоя правда, — сказал Палаш, — я больше щупом привык. Обошёл, чуть навалился, грудь прижал, а уж когда попробовал за зад прихватить, Багряница не стерпела. Топнула на больную ногу, и он взвыл от боли, поминая Багряницу и хохлатого питохуя в одном стоне. Багряница смотрела почти с сожалением. Вот ведь, нормальный же мужик: и боцман всем на зависть, и храбрость хоть ложкой хлебай, и на рожу не пердеблюй. А пляшет как! Не был бы таким полезуном в трусы, давно бы уже дала. И не раз. А так — получай, что заслужил. Дав Палашу чуть отдышаться, кинула его на мокроватый тюфяк и подошла вплотную, встав так, чтобы ремень был на уровне глаз. — Ну, чего застыл, этого же добивался? Давай, открывай, сюрприз тебе приготовила. Палаш глянул в глаза, улыбаясь, хоть все еще болезненно: — Подстриглась, что ли, по-особому? Аль нарисовала что? Протянул хваталки свои к поясу, стал развязывать, а сам все ухмылялся — ровно до тех пор, как штаны приспустил. А там пузыреглазом удивленным застыл, и долго бы, наверное, на новое Багряницыно сокровище в страхе пялился, если бы в этот момент корабль не накренило, а наверху не закричали люди. Подхватив штаны и вернув Палаша из ступора ударом в челюсть, Багряница кинулась вверх по ступеням. На палубе царил хаос. Дождь лил потоками, опорожняя на корабль бездонный ночной горшок, а молнии лупцевали море в припадке порколюбства. Матросы вопили, цепляясь за верёвки; нескольких несчастных уже вышвырнуло за борт. Глотнув силы и погнав ее в ступни для баланса, Багряница бросилась к морскому капитану. Тот едва держался за рулевое колесо. — Священный Краб гневается! — крикнул он сквозь гул воды вокруг. Багряница вздернула голову в черное небо: — Вряд ли дело в Священном Крабе. Корабль затрещал, кренясь от очередного удара волны. Вода обрушилась на палубу, и Багряницу швырнуло назад, шабаркнуло обо что-то головой и брякнуло на мокрые доски. Едва ворочаясь от боли, она попыталась встать — чьи-то руки ухватили за куртку и вздернули на ноги. — Надо валить! — крикнул в звенящее ухо Палаш. Рядом оказался Ехидна, у него под мышкой трепыхалась Фути-Кути. — Уходим, — согласилась Багряница и, игнорируя струйку силы, сбегающую из пробоины в затылке за пазуху, повернулась к воде. Спрыгнуть они не успели. Небо окрасилось в лилово-серый, и прямо из бездны на них выглянула безысходность, такая, что по живому резала горло, пихала мозг в холодильный сундук, набивала желудок полумертвыми жабами. За ними пришел Черноболь. Как именно выглядел Черноболь под всей своей магией, никто точно не знал. А может, и не было там больше ничего, одна чернота непроглядная — так мамка его из живота и высморкала. Только без подробностей еще хуже было: что ж это за враг, когда от него одно сизое облако, дымовыми щупальцами во все стороны шевелящее? Где тут стрелять? Что рубить? Куда в рожу плюнуть? — Хохлатый питохуй, — прошипел Палаш, дергаясь назад. Черноболь будто услышал. Насторожился, забурлил, потянул в их сторону чадные отростки. На пути ему встретился морячок, так он его одним хоботом скрутил, крик сажей забил и в облако смрадное затянул. Через мгновение тело морячковое — то ли перемолотое, то ли пережеванное — плюхнулось в воду кровавой кашицей. Багряница будто очнулась: — В воду! «Не сметь, — зашуршало в голове. — Стой, не то вон его уничтожу». Рядом взвизгнул Ехидна. Миг — и он скручен дымом, даже носика не видно. «Отдай, — заново ввинтилась в мозг чужая мысль. — Отдай мне указ, слышишь?». — Отдам, только отпусти его, сволочь, — Багряница взялась за пуговицы на куртке, а сама искоса глянула на Палаша — пора. Чиркнули по палубе железные сапоги, высекли вопреки дождю солнечные искры и подняли Палаша в воздух. Багряница выставила вперед руку, щелкнула клапаном, сменяя кисть на дуло и, не целясь, стрельнула сгустком силы облаку аккурат в хлебало. Облако дернулось, ослабляя хватку, и подлетевший Палаш вырвал Ехидну из дымного плена. Появился оттуда Ехидна в соплях и слизи, но живой, правда, босой почему-то. Багряница ухватила Фути-Кути поперёк пышной талии и сиганула за борт. Боковым зрением она видела две тёмные фигуры, описывающие подобную же траекторию по направлению к воде. Надо же. Почти свободны. Почти удрали. Но «почти» победа — это всегда поражение, так ведь? Вот и сейчас — уже почти в воде, а там знай держись за Фути-Кути, она русалка быстроходная — но нет. Быстрее свободы нагнала их молния — всех четверых, как узлом стянула. Багряница глянула через плечо: над ними нависало черное облако, у которого из самой середки торчал отросток — то ли рука, то ли нет, не разберешь, — а в нем — серебристая палка, вроде удочки; четырьмя лесками от нее вились молнии, каждая сильнее и сильнее закручивала Багряницыну команду. — Заклинаю перенести нас в обитель Священного Краба! — проревел, заглушая гром, грозный голос. Багряница с криком выгнула спину. Каждая спайка в ней, казалось, распрямлялась, и тело рвало на части, обдавая все вокруг кипящими брызгами жидкой силы. Больно было так, что даже хорошо, что она так быстро умерла.

***

В гробу это она? Не, уж больно мягко. Да и кто хоронить останки магического конструкта будет? Так, под мост сметут детали, чтобы не мешались, и дело с концом. Здесь же везде мягко и комнатка чистая, хоть с пола жри. Багряница подвигала пальцами. Пожалуй, живая. Только почему-то глазные модули расфокусировались. Да и вообще все тело ослабло; ощущения странные — словно не в своем каркасе. Багряница села, оглядела руки-ноги, крякнула: и в самом деле, не в своем. Ручки-ножки пухлые, почти детские, живот как кисель, грудь — тыквенные семечки. Волосы свисают блеклой паклей, на носу — Багряница свела глаза к переносице — прыщ. Одно было на старом месте: меж ног гордо и нагло мерцал свежепривинченный мужской агрегат. — Хохлатый питохуй, — прошептала Багряница Палашеву любимую присказку и пригорюнилась. Новое тело сильно не напугало: за жизнь и так три сменила — первое из-за неисправностей, два последующих из-за боевых повреждений, — а вот вспомнила ребят, и хоть вой. Как там Ехидна? Фути-Кути? Палаш, так его растак. Сгинули? Утонули? От Чернобольской молнии погибли? А вдруг… а вдруг и они сюда попали? И кстати куда это — сюда? На столе у кровати обнаружились окуляры, которые помогли восстановить глазные модули. Багряница прикрыла торчащий член найденной одежкой — серое кусачее платье, серая кофта, серые туфли — труселя, и те серые! — и отправилась на разведку. Утро было туманное, домик спал. Один этаж, пять спален. Только девки. Расположение у домика стратегическое: справа лес, слева река. Посередине большущее поле, а по краям — еще домики, какие побольше, какие поменьше. Ни оружия, ни магии не чувствовалось; даже стражник один — и тот спит. Было пустынно и тихо, но только до первых лучей солнца. А там — как по боевой команде, все ожило; завопило, загремело, задергалось. Из домов повалили дети. Багряница выскользнула за ограду и весь день наблюдала. Странное место. Вроде тюрьма детская — и надзиратели есть, и место огороженное — но на каторгу не похоже. Кормили часто, выгуливали долго. Ревели и смеялись дети одинаково много. Поклонялись, как ни удивительно, Крабу. Он был тут на всем — одежде детей и взрослых, домах, флагах и большущих бумажных иконах — только изображен был везде грозным, вот-вот молнии метать пойдёт. А молились ему и вовсе странно. Говорили: «Дай краба!» и хлопались ладонями. В целом место не выглядело опасным, но Багряница все равно провела день в лесу. И правильно сделала: пока наблюдала, ухватила краем глаза чёрное облако, мелькавшее меж деревьев. Думала было погнаться, да куда там в новом теле. Только и увидела, что за решётку внутрь детской тюрьмы пробирался уже вполне себе человек. Вечером, когда вся мелочь и их надзиратели столпились у костра и горланили песни, Багряница рискнула вернуться. У самого домика ее перехватил юркий малец. — Вас вызывает директор, — пискнул он, щерясь. — Куда это? — насторожилась Багряница. Что еще за Директор. — Да к себе, — удивился парниша и ткнул пальцем. Багряница подумала и пошла к указанному домику. Вдруг да это кто из ребят? Дом внутри был большой и просторный, с флагами на стенах и золотыми кубками в шкафах. Сам Директор, усатый и толстый, восседал на троне за деревянным столом и смотрел не добрее Священного Краба на иконах. Перед ним стояли четыре стула, три из них были заняты. Багряница села на последний. — Тунеядцы! — гаркнул Директор и брякнул кулаком по столу. — Привыкли в своем колледже разгильдяйничать! Бойкотировать смену я вам не дам, слышите? Вас сюда направили быть ответственными за тематические кружки, и, если будете еще отлынивать, я вас выставлю ночью на съедение комарам, ясно? Родителям в брошюре были обещаны занятия футболом, черлидингом, писательством и пением, и они будут, хоть я палками вас буду туда загонять. И нечего рожи кривить, я знаю, что вас послали сюда в качестве наказания. Не так ли, мистер Написал-гомофобные-высказывания-на-шкафчике-одноклассника? — он поглядел на квадратного бугая в углу. — А вы, мисс Совершала-непотребные-вещи-с-одноклассником-в-школьной-библиотеке? — он зыркнул на беловолосую губошлепистую девицу, и она потупила глаза. — А вы, мистер Продавал-травку-на-школьной-вечеринке? — директор посверлил глазами тощего червякообразного парня с патлами, прикрывающими лоб. Наконец перевел глаза на Багряницу: — Не так ли, мисс Писала-всем-желающим-за-деньги-вступительные-эссе? Он еще долго что-то кричал про ответственность, ролевые модели и уроки молодежи, тряс кулаком так, что в шкафах дрожали кубки, но Багряница не слушала. Она во все глаза разглядывала своих. Кто из них кто? Этот вон, квадратный, уж больно на Палаша тянет. Хотя… А вдруг поиздевалась магия, и он в теле червячка волосатого в клетчатой рубашонке? Смеху-то будет. Разве что Фути-Кути повезло — вон какие ноги себе отхватила. Выйдя из домика, все остановились. Встали в свете фонаря, вроде как тоже прикидывая, и смущённо хихикали. Квадратный больше всех улыбался — ну точно Палаш. — Что, боцман, профукал свои сапоги? — спросила Багряница, хлопнув его по плечу. Квадратный нахмурился: — Чего? Какие сапоги, обкурилась, что ли? Зато губастая девка дико глянула и прошептала: «Хохлатый питохуй…», а волосатый червяк сбоку нервно хихикнул, щипая себя за несуществующую щетину на запястье. — Задроты, — сплюнул квадратный и пошел в сторону домиков. Некоторое время команда «Забавы» стояла и смотрела ему вслед. — А где Фути-Кути? — спросила, поправляя окуляры, Багряница.

***

Угораздило же Палаша. Нет, хороша девка, ничего не скажешь. Морда — хоть монету чекань; фигура есть, но не рохля: и пресс имеется, и бицепсы; а вымя так вообще загляденье, прям рвется из срамной тряпки на груди, только не решается, то ли из декольте выпрыгнуть, то ли под коротким низом поднырнуть. — Хороша, — ухмыльнулась Багряница. — Иди ты, — беззлобно махнул рукой Палаш. Тоже, поди, свыкся уже. В Багряницину комнату, назначенную штабом, вошёл Ехидна, сопровождаемый самой длинноногой бабой в мире. Да не знай Багряница, что Ехидна за Фути-Кути пошел, одни эти ходули, заголенные по самые перси и закованные в высоченные каблуки, ей бы все сказали. — Итак, — сказала Багряница, когда все расселись, — я, похоже, писульки тут с детворой сочиняю, Палаш их плясать учит, Ехидна горло рвёт, а ты что? — Книжки охраняю, — томным голосом сказала Фути-Кути, забрасывая одну ходулю на другую. — Непыльная работа. Много тут не читают. Багряница понимающе кивнула — книжки вообще зло. — Как мы сюда попали, кто-то в курсе? — поинтересовался Палаш. — Много я про другие миры слышал, но попасть самому? Да еще и… — он многозначительно махнул в район своей груди. — Капитан, есть идеи? — наклонился чуть вперед, мельтеша перед носом своими наливными яблочками. Вот уж никогда Багряница по бабам не была ходоком, а и то так и тянуло взвесить. — Есть, — сказала она, мотнув головой для прояснения. — Сильный маг Черноболь, а в этот раз перемудрил. Приготовил магический транспортер, я такой на механической свалке у деда Хохе видала. Но тот слабый был, дед говорил, разве что из комнаты в комнату перемещать может, а тут — на такие дали Черноболь замахнулся, что с координатами и напутал. Хотел нас в храм Священного Краба, к ногам его князя, перенести, а унесло нас в другую обитель Краба — прямиком сюда. Только что это за место — это нам предстоит выяснить. — Да ясно что, — удивилась Фути-Кути. — Лагерь детский. Культурно-оздоровительный. Грозный Краб — это их маскот… — она пощелкала пальцами, — лагерный талисман. — Да ты откуда слова все эти знаешь? — А мне хозяйка тела говорит. Вы что, своих не слышите? Багряница прислушалась: откуда-то издалека раздался шум, вроде фонового гудения мотора, но если хорошенько напрячься, то можно было понять, что не просто это гул, а слова. «У меня член! — истошно кричали из колодца сознания. — О господи Иисусе, у меня член!» Багряница заткнула истеричку и обвела глазами комнату. По напряженно-красным лицам Палаша и Ехидны было ясно, что и они в этот момент обретали внутреннюю связь с хозяевами своих тел. — Главное, живы, — заключила Багряница. — Правда, безоружны. — Да как же, — встрепенулся Палаш, — у меня сапоги есть. — У меня иглы на спине выдвигаются, — добавил Ехидна. — Я все еще быстро плаваю, — сказала Фути-Кути. — Разве же у тебя никакой суперсилы от прошлого тела не осталось? Багряница засопела. Ну как не осталось?.. — Неважно, — сказала она, словив обеспокоенный взгляд Палаша. — Значит, шансы против Черноболя у нас есть. — А он здесь? — ужаснулся Ехидна. — Видела его, — кивнула Багряница. — Похоже, сохранил способность в облако превращаться, но в остальном, как и мы, в теле человеческом застрял. Надо выяснить, кто он, и выкрасть транспортер. А там вернёмся домой и доставим указ. И все будет по плану. — Но ведь мы не сильно торопимся? — спросил вдруг Ехидна. На Багряницын вопросительный взгляд смущенно прошептал: — Новое тело, понимаешь? Знаешь, как у меня там узко? — Догадываюсь… — Да я от мизинца кончаю. — Ох, уволь меня… — Ну капитан, ну дай поиграться. — Вообще, я тоже не тороплюсь, — проворковала Фути-Кути, грациозно меняя расположение ходулей. — А вот я таки не прочь вернуться, — пробурчал Палаш, но ребята на него замахали руками.

***

— Не боимся мы москитов! Полосатых троглодитов! Лучший лагерь тут у нас! Мы ребята просто класс! Багряница застонала: идиоты надрывались все утро. Неужто трудно выучить? Так нет, какой-нибудь тупорылый сопленос обязательно сбивался и вместо «класс» говорил «квас» или еще что похуже. К новому миру Багряница за неделю почти привыкла, к новому телу тоже, а вот к детскому идиотизму — никак. Раздражённо вздохнув, подхватила сумку и пошла в центральный корпус — вправлять мозги своим бумагомарателям. По пути, как всегда, прошла мимо спортивного поля — там, где Палаш тренировал своих поскакушек. Бодро у него всегда было: командовал заливисто, юбкой сверкал, аж слепило, а когда с Багряницей глазами встречался, то улыбался так, что сердце заходилось. Не силовые отсеки, а именно сердце. Ощущалось по-новому. Острее. — Ну, что сегодня наваяли? — поинтересовалась Багряница, усаживаясь на свое место в круге. — Чем сегодня порадуете, великие мои… — помолчала в ожидании подсказки от хозяйки тела, продолжила: — Секспиры… гм, то есть, Шекспиры? — связь не всегда была идеальной. Восемь юных авторов заерзали на стульях, протягивая ей свои писульки. Багряница пробежалась глазами по одной. — Так, это у нас… — обратилась снова за подсказкой: — фанфик. — Ей услужливо подсказали чужие имена, но произносить она их отказалась — опять пролетит. Слегка вчиталась, почесала затылок — правильно ли поняла? Вроде и мужики, а ведут себя странно — разве ж такие в жизни бывают? «Не придирайся, ей сейчас так надо, — подсказали из колодца сознания. — Хвали ее и к другому переходи». Багряница пожала плечами. — Ну ты это… молодец, — сказала. Прислушавшись, добавила: — Восклицательные знаки везде убери — больно драматизируешь. Следующий. Одну за другой она просматривала ребячьи бумажки, да уж больно все одинаково было написано, никакой фантазии. Не выдержала: — Все вы, зелень, не про то пишете. Вот вам новое задание: тема — магический конструкт. Что это? Ну да уж сами развейте. Жанр… хвалебная песнь. Слова для использования: капитан, долг, право, друзья, корабль, небо. Две тысячи слов, сдаём через два часа. Зашуршали! Через два часа она сидела под деревом и, заливаясь слезами, читала детские оды. Нет, все-таки не так уж бумагомарательство бесполезно. В совершенно раздраенных чувствах вернулась в комнату, а там уже ждал Палаш. Красный, как перезрелый томат, он разъяренно пинал по полу подушку. Волосы, стянутые в белый хвост, дергались в такт ударам. — Дети достали? — Если бы, — Палаш пнул подушку с размаха, врезался пальцем в ножку стола, ругнулся. Плюхнулся на кровать, подвывая: — Надоело. Каждая тварь сиськи норовит полапать. А сколько я клешней у себя с зада снял, ты бы знала. Каждому свистуну зубы бы выбивал — на ожерелье бы накопил. С трудом удерживаясь, чтобы не заржать, Багряница села рядом. — А главное, — Палаш продолжил уже шёпотом, — она, вроде, не возражает. Говорит, смирись, это всегда так. А я ей говорю, хрена я смирюсь. Мы здесь молодёжь учить? Вот я и буду учить — кулаками, если надо. — Посопел, а потом поглядел жалостливо: — И ведь сам таким был… Ты прости меня, козла, что чуть не силком тебя тогда заставил… Уж больно хотелось, про тебя и не думал. Багряница пожала плечами: — Забудь, пролетели. — Нет уж, не пролетели. Скажи, чем мне вину загладить. Не хочу в твоих глазах мразью быть. Багряница подвигала занемевшими внезапно пальцами. — Говорю же, забудь. — Да нет же! Ну хочешь, ты меня полапай? В отместку, вроде. Багряница проглотила стон. Что ж ты делаешь, гад? А Палаш только придвинулся: — Ну? Багряница повернулась: — Да чтоб тебя… Сглотнув липкую слюну, подняла руки. Задержала ладони над самыми яблоками и застыла в нерешительности. Палаш выпятился: мол, трогай давай. Багряница и тронула. Накрыла пальцами округлости — ох, мягкие-то какие. А тёплые — сквозь майку греют. Никогда таких не трогала: у магического конструкта грудь не такая нежная, а у теперешнего же тела вообще чуть не выемки. Эти же — чистый зефир. Багряница завороженно повела ладонями, слегка задевая проступившие соски. Грудь под ее пальцами дрогнула в неровном вздохе. Багряница подняла глаза и наткнулась на удивленно-задумчивый взгляд. Палаш побуравил ее и сказал: — Еще давай. Больше не сомневаясь, Багряница прихватила за широкий вырез и чуть потянула вниз — майка легко скользнула с плеч. Оголившаяся грудь зазывно манила сосками, и Багряница провела по ним внешней стороной пальцев. Очертила плечи, а потом снова с нажимом провела по горячим точкам. Палаш вздрогнул всем телом. — Хохлатый… пито… хй… — задохнулся, отстраняясь. Удивлённо заморгал, а потом запустил ладонь себе в трусы. Вынув, долго разглядывал блестящие пальцы. Поднял глаза: — Еще. Багряница хищно усмехнулась. Положила руку ему на затылок, притягивая ближе, и прижалась губами с поцелуем. Палаш подсел, возя грудью по серому кусачему платью. Дышал рвано, прихватывал зубами губы, облизывал язык. Раздвинул ноги, забираясь Багрянице на колени, и застонал, когда она положила пальцы на кружевные трусы. Ох, какой это был стон — и сладкий, и женственный, а все равно Палашин. Так от него и продирало. В трусах незнакомо напряглось. Свежий, еще не объезженный член брыкался и рвался в бой, а Палаш все норовился прижаться к нему покрепче. Багряница сглотнула. Если бы она была в старом теле, у нее бы давно закоротило мозг. Казалось, куда больше-то хотеть — но только она юркнула за кружево, желание скрутило сильнее — кожа там была нежная, бархатная, перемазанная желанием. Палаш откинул назад голову, невнятно мыча. Поудобнее ухватив за затылок, Багряница вернула сладкие губы на место, а сама задвигала пальцами. Всего нескольких движений хватило, чтобы Палаш в ее хватке забился, застонал, а потом замер, зажмурившись, и, кажется, забыв дышать. Подарив несколько призрачных движений пальцем на прощанье, Багряница убрала руку. Палаш выдохнул и откинулся на кровать. Прикрыл глаза, мечтательно улыбаясь: — Она говорит, это было, как в первый раз. Багряница усмехнулась: — А ты что говоришь? Палаш закинул руку за голову: — А я что, у меня и в самом деле в первый раз. — Улыбнулся по-кошачьи, вздохнул: — Давай, показывай теперь свое, а то она не верит. Багряница закинула руки за спину, перебирая пуговицы на платье, стянула колючую тряпку через голову. Парус в серых трусах не узнать было невозможно. — Я же говорил, — сказал Палаш довольно. Смахнул с себя трусы и раздвинул ноги: — Она говорит, в сумочке все есть. Ох ты, Священный Краб… Едва не взрываясь, Багряница достала из сумочки опознанный подсознанием презерватив, но прежде чем она успела его раскатать, Палаш подполз ближе. Оглядел со всех сторон, пробежался пальцами, и вдруг щедро лизнул. Багряница втянула с шумом воздух: по венам будто вновь раскаленная жидкая сила побежала. Член дернулся, ткнувшись Палашу в губы. Палаш усмехнулся: — На вкус обычный. Багряница ухватила за подбородок: — Опыт есть? Палаш кивнул: — У обоих. — Чего ждёшь тогда? Все еще улыбаясь, Палаш лизнул вдоль всего ствола, а потом насадился, дергая головой правильно и жёстко. Сжимал у основания рукой, ласкал кончиком языка под головкой, и вскоре Багряница схватила за белый хвост, отстраняясь. — Хорош, — прошипела, — у меня ведь тоже в первый раз. Палаш выдернул из рук презерватив и раскатал по члену. Снова откинулся на подушку. Ну красавец же. Багряница нависла над ним на локтях. Палаш слышимо вдохнул. — Не так, — сказал, когда она ткнулась в нежную кожу. — Не так? Палаш мотнул головой. — Нет. Хочу, чтобы и мне было, не только ей все. Хочу потом в своем теле тебя помнить. Спускайся ниже. Багряница просунула руку ему между ног, поглаживая сжатый вход. — А она что? Палаш криво усмехнулся: — Она не против. Говорит, смазка в сумочке тоже имеется. А что твоя? Багряница на секунду прислушалась: — Моя молча охреневает. Строчит что-то. — Значит, давай, — Палаш ткнулся ей в шею поцелуем. Готовила его Багряница долго, сама вся вспотела и едва не кончила, пока зад растягивала. А Палаш, как оголодавший волк, только требовал больше и подначивал. Вскоре пальцев ему стало мало; Багряница была не против. Повалив его на бок, вошла небольшими томными толчками и замерла, одной рукой ухватив поперёк груди, а второй забравшись между ног. Там снова было жарко и скользко. Палаш шумно дышал и покачивал бедрами. Багряница морщилась, стараясь отогнать накатывающий шквал, но вскоре стало ясно, что назад пути нет. Она забилась часто и с размахом, прижимая вспотевшую спину к себе, задергала по влажному пальцами и застонала, отдавая себя на волю шторма. Где-то на фоне вскрикнул Палаш, сжимая ее внутри сильнее, и она зажмурилась от шока: да разве ж так бывает? Было сказочно хорошо — и не только телу. Отстранившись, помурлыкала, мягко поцеловала круглое плечо, а потом испугалась: это тут Палаш ее, а там, дома, у него в каждом порту по бабе. Скрывая неуместную нежность, хлопнула его по заду: — Передай, хорош у нее попец. — А у меня? — чуть не с обидой спросил Палаш. Багряница покусала губу, а потом послала свой страх к Священному Крабу: — Откуда ж мне знать? Вот вернёмся домой, я и проверю. Палаш повернулся, обвил руку вокруг ее плеч и, прижавшись к губам, шепнул: — Договорились. Тепло стало, будто прямо в душу поцеловал. Багряница чмокнула в ответ, вздохнула и начала одеваться. Уже пуговицы застегивали, когда о серьёзном заговорили. — Как же нам Черноболя-то отыскать? — сетовал Палаш. — Домой бы пора. — Да быстрее бы дела шли, кабы двое у нас миссию не саботировали. Фути-Кути все ночи где-то шляется, ноги новые растаптывает. А Ехидна и того хуже. Что с ним? Так и трясет новым задом перед каждым членом? — Да вроде подуспокоился. Любовь, говорит, нашёл. Учителя музыки, на пианино который наяривает. — Это кудрявый такой? — Ага. — Ну с любовью теперь он нам точно не помощник. Мы с тобой вдвое проворнее искать должны. Сколько комнат обыскал? — Два детских корпуса, один вожатский, но транспортера нигде нет. — Ищи еще, боцман. — Так точно, капитан. Расстались к вечеру, и Багряница отправилась на обыск. Только далеко не ушла. Сбивчивое дыхание и горячий шёпот не оставляли сомнений: в тёмных кустах за библиотекой кто-то страстно любился. Хотела Багряница мимо пройти, но вот ведь, вдолбилась-таки за две недели ответственность за чужемирных сопленосов. Рано им еще беременеть. Кусты были высокие, две фигуры в ночи еле различались, но, как следует прищурившись, Багряница поняла, что беременеть тут было некому. Схватившись за ствол дерева, как за спасательную шлюпку, Ехидна подставлялся долговязому курчавому учителю музыки и стонал в такт каждому толчку. Интеллигентный пианист хватал Ехидну за волосы и грязно ругался, поминая то Вагнера, то Штрауса, то всю Могучую кучку сразу. Хозяйка Багряницыного тела сильно забавлялась, слушая эти пылкие признания, и услужливо делала пояснения. Скоро стоны переплелись дуэтом двух возбужденных котов, и творцы бурно отфиналили, зайдясь на высоких нотах. И тут же, едва разъединившись и вжикнув молниями, перешли на любовное воркование. Обещали друг другу любовь чуть не до прощального концерта. — Почему бы нам не выступить вместе? — шептал пианист. — Выучим что-нибудь новенькое? Ехидна влюблённо улыбался: — У меня есть пара песен, совсем тебе незнакомых. Обещаю, тебе понравятся. — Значит, завтра приступим к разучиванию? — Обязательно. Когда их голоса затихли в темноте, Багряница двинулась к домику директора, чтобы провести там обыск, но у реки услышала тихий плач и свернула к причалу. На досках, спустив ноги в воду, рыдала Фути-Кути. — Ты чего? Русалка пошмыгала носом. — Глупое у меня было желание. Я-то думала, будут ноги — буду везде ходить, весь мир обойду. А теперь понимаю — не смогу. То мозоли, то занозы, то гадский варикоз. — Она продемонстрировала кровавые отметины на ступнях: — Хвост куда проще. Да и небеса мне уже роднее, чем земля. А главное, поняла — по вам скучать буду. Куда я без вас? Теперь вот этой, что в голове у меня, пытаюсь про путешествия толковать. Багряница тяжело вздохнула. — Давай так. Когда вернёмся — делай себе ноги и поезжай в свое путешествие. А надоест — возвращайся. Я тебя ждать буду. Лучшего навигатора мне все одно не сыскать. Фути-Кути вытерла нос и улыбнулась: — Спасибо, капитан. Багряница усмехнулась и протянула руку: — Дай краба, навигатор.

***

— Лучший лагерь тут у нас, Мы ребята просто класс! — Прощай, Грозный Краб! До встречи следующим летом! Зал взорвался аплодисментами, родители защелкали телефонами, дети заплакали. Да что там, даже Багрянице в глаз соринка попала, когда она с писунами своими прощалась. А уж Палаш, тот и вовсе урыдался, обнимаясь в последний раз со своими поскакунчиками. Ехидна всплакнул, пока пел дуэтом со своей кучерявой любовью, а Фути-Кути роняла слезы, глядя на измученные ноги. Пора было возвращаться, ох пора. — Ну вот они все разъедутся, а нам-то некуда, — тихо рассуждал Палаш, пока дети разбредались группками из концертного зала. — Без Черноболя нет нам пути домой. — Так ведь и он без нас не уедет, — возразила Багряница. — Так же, как и мы, ждёт, пока одни останемся. Тоже нас не вычислил, вот и затаился. Думаю, пока что можно расслабиться, а как только последняя машина уедет, готовимся к бою. Соберитесь, детвора, мы почти дома. Но почти победа — это всегда поражение, так ведь? Вот и сейчас — не стал Черноболь финала дожидаться; пока они планы в опустевшем зале строили, и напал: окутал черным облаком, забил рты сажей, скрутил дымовыми отростками и из сознания выдавил.

***

Очнулась Багряница привязанная к стулу, что стоял на сцене концертного зала под самыми лампами. Рядом, по-медвежьи урча, просыпался Палаш. С другой стороны стонала Фути-Кути. За ней фыркал Ехидна. — Проснулись, попаданцы? — сказал из темноты кулис смутно знакомый голос. Ехидна вскрикнул — узнал. — Ты? — Уж прости, любовь моя, — сказал, выступая в свет лампы курчавый пианист, опуская на пол чёрную сумку. — Учить меня песням из нашего с тобой мира — это было неосторожно. — Да ведь я тебе верил, — процедил Ехидна. Черноболь кивнул, вроде как с грустью: — И я тебе. А потом ты себя выдал, и вычислить твоих друзей не составило труда. — Почему сразу не напал? — спросила Багряница, дергая сзади путы. Палаш рядом тоже не зевал. Только бы времени хватило. Даже не поглядев в ее сторону, Черноболь задумчиво шагнул к Ехидне: — Хотелось спеть с тобой. На прощанье. — Присел на корточки, сказал срывающимся голосом: — Не врал ведь я. Люблю тебя. Никогда такого не было — будто душой едины. — Тогда отпусти. Черноболь скривился, как от флюса. Сжал кулаки. Поднял на Ехидну блестящие от слез глаза: — Не могу. Клятву князю дал. Дурак он, конечно, но дурак… справедливый. Один он меня принял, один не отшатнулся. Все остальные чудовищем считали — вот я чудовищем и стал. А он взял на службу и за человека посчитал. Магию изучать позволил. Пусть я другой, но ведь право имею? Багряницино сердце сжалось при этих словах, но она прогнала глупое чувство — не время. Истово дергала верёвки, пока Черноболь продолжал: — Пытался я князя от войны отговорить, но неймётся ему. Хочет брата своего изжить. Так что ему указ кровь из носу нужен. — Поднял голову, заглядывая Ехидне в глаза: — Тебя я не трону. Отпущу. У Багряницы сердце заберу, без этого никак, а всех остальных освобожу… — Дурак ты, — прервал Ехидна. — Ведь я и есть Багряница. Багряница застыла, а Черноболь вскочил на ноги. — Нет! — закричал. — Не может этого быть. — Ткнул в Багряницу: — Она ведь… — Да Палаш это, — с горькой усмешкой сказал Ехидна. — Вон проверь, этому бабнику Священный Краб даже член оставил. Черноболь, с перекосившимся лицом, кинулся было к Багрянице, но передумал. Грохнулся опять на колени перед Ехидной, повесил голову. — Да за что же, — замычал. — Да как же… — Долго сидел, думы думал — Багряница почти распуталась — как вдруг поднял голову: — Отдай мне указ. Отдай сама, спасись. — Нет, — твёрдо сказал Ехидна. — Лучше режь. Черноболь застонал, а потом прижал ладони Ехидне к щекам: — Я восстановлю тебя, слышишь? По спайкам, по клапанам, соберу тебе сердце, будешь как новая… — Да неужто ты думаешь, я прощу тебя? — Не простишь… И я себя не прощу… — сказал Черноболь слезно, расстегивая пуговицы на клетчатой Ехидновой рубашке и доставая из-за пазухи нож. Багряница нервно глянула на Ехидну — опасную парень вел игру, а ей и Палашу нужно еще несколько мгновений. «Еще, еще чуть-чуть», — молила она глазами. — Подожди, — вскрикнул Ехидна, и нож тут же замер у него над ребром. — Прежде чем убьёшь меня, покажись. Хочу видеть тебя настоящего. Черноболь посмотрел с ужасом. — Да ведь ты… — Что, испугаюсь? Отвернусь? Чудовищем обзову? Этого всего ты и в таком обличье добился. Черноболь горько кивнул. Медленно встал и отошёл вглубь сцены. Человеческий образ его размылся, как если бы Багряница сняла окуляры. Курчавую фигуру окутал сизый мрак, и она растаяла, протягивая теперь к Ехидне длинные дымчатые отростки. И тут, словно под дуновением ветра, дым стал рассеиваться, обнажая серую блестящую кожу. Человеком Черноболь не был. Возможно, глаза чуть напоминали обычные, но вместо носа на голове были две тёмные точки, а ниже безгубо открывался зубастый рот. А дальше из длинного покатого тела отовсюду торчали мясистые серебристые щупальца, гладкие сверху и обсыпанные присосками снизу. На одни он опирался во время ходьбы, другими тянулся к Ехидне, большинство же просто грустно висели, робко подрагивая. В напряжённой тишине Ехидна тихо рассмеялся. Ну конечно, эти двое и в настоящих своих телах были созданы друг для друга. Вот ведь ирония. — Смеёшься надо мной? — болезненно вскрикнул Черноболь, подхватывая нож. Багряница рванула последние верёвки и кинулась вперед, но споткнулась и ухнула лицом вниз на паркет. Ох, лишь бы Ехидну спасти! Вскочив на ноги, крикнула Палашу: «Давай!», но, оказалось, давать было нечего. Черноболь сидел, скрючившись, на полу, и рыдал, обвив себя щупальцами, а нож звенел, отброшенный им, вниз по ступеням. Не смог, значит. Пока Палаш отвязывал остальных, а Багряница доставала из черной сумки транспортер, маг так и не двинулся. — Поднимайся, если не хочешь застрять здесь, — прикрикнула Багряница, ткнув ногой щупальце, и Черноболь вздрогнул, словно от удара под дых. С выражением полного отчаяния он поднялся и встал рядом, хотя было не слишком ясно, понимает он что-то или нет. Багряница щелкнула транспортером: — Заклинаю перенести нас во дворец князя Евразия! Транспортер брызнул молнией, связывая их серебристой паутиной, и стены концертного зала быстро растворились. Вскоре на их месте стали проявляться знакомые резные колонны. — Достань мне указ, — говорил своему генералу Евразий, не видя их. — Только указ, конструкта мне больше не надо, больно наглая стала. Ишь, прав захотела. Да если бы я каждой шлюхе портовой право капитанское давал, я бы уже… Багряница не стала дослушивать. Отвернула рычаг на транспортере, и вокруг них снова выросли стены концертного зала. Ребята стыдливо отводили глаза, но ни один даже не подумал намекнуть, мол: «Мы же говорили». А вот Черноболь встрепенулся. — Поедем к моему князю. Говорю же, хоть дурак он, да справедливый. Отдадите указ добровольно, и я уговорю его принять вас. Будем вместе служить, ну же? — робко, он положил кончик щупальца Ехидне на плечо, и Ехидна его не скинул, только на Багряницу моляще смотрел. — Заклинаю перенести нас во дворец князя Мразия! — крякнула Багряница, дергая рычаг. Уже через секунду вокруг них нарисовался новый дворец, попроще и победнее. — Достань мне указ, — говорил своему генералу Мразий, — а Черноболя — уничтожь. Больно сильный стал, умник. Ишь, прав себе захотел. Скоро и на корону мою польстится… Почти не удивившись, Багряница щелкнула транспортером, возвращая их в концертный зал. — Теперь к какому князю отправимся? — хохотнул Палаш. — Вот где мне ваши князья сидят, — рыкнула Багряница. — Сами себе князья будем. — Включила транспортер: — Заклинаю перенести нас к «Забаве»! Останки корабля обнаружились на неизвестном берегу, омываемом неизвестным морем. Багряница взмахнула транспортером что есть мочи, подсоединяя к паутине еще и корабль. — Не выдержит, сломается! — запричитал Черноболь. — Не боись, вывезет, — сказала Багряница. — Заклинаю перенести нас на механическую свалку к деду Хохе! Транспортер затрещал, заискрился. Все вокруг завертелось, будто попали они в вихревой поток, и Багряница заслонила рукой глаза, закрываясь от брызнувшей стружки. Вот же она, свалка, они почти долетели, почти дома. Но почти победа — это всегда проигрыш, ведь так? Ну, почти. Не довёз их транспортер до свалки всего ничего — над морем сломался. Палаш подхватил Багряницу и включил сапоги, зависая над водой, Черноболь обвил вокруг Ехидны щупальца, и они мягким коконом плюхнулись в воду, а Фути-Кути ринулась в море сама, с радостными визгами и взмахами хвоста. Ах да, приземлились все уже в своих старых телах. А в воротах свалки их встречал, как всегда взъерошенный после попойки, самый лучший механик-маг, дед Хоха. — Ну привет, внучка, — улыбнулся он и пошел за багром, чтобы выловить из воды останки «Забавы».

***

А через три года Багряница Справедливая, княжна пиратского города и адмирал устрашающей воздушной флотилии, капитанами которой мог стать любой достойный, от магического конструкта до говорящего полена, спускалась по ступеням рассекающей небеса «Забавы» в свою каюту, где уже мирно храпел лучший боцман флотилии, знатно накануне отлюбленный. Багряница поцеловала родной филей, но прежде чем лечь, отодвинула со стола переклееный и перелатанный транспортер и взяла небольшую золоченую рамку. С фотографии ей, как всегда, улыбались молодые люди: блондинка в строгом костюме и шапочке выпускника юрфака, невысокая девчушка в очках, сжимающая в руках свою первую изданную книгу, пара обнимающихся парней в ярких костюмах, заработавших миллионы просмотров на ютьюбе исполнением никогда не слышанных доселе залихватских песен, и девушка с огромным рюкзаком: она едва вошла в фотографию, будто заглянула на минутку, но уже вот-вот готова была снова отправиться в путь. Отставив рамку, Багряница легла, но сна все не было. И почему-то казалось, что, несмотря на приказ, ее основная команда тоже не спит. Фути-Кути, небось, опять болтает длиннющими ногами в облаках, а самая странная — и самая страстная — парочка на всех небесных просторах жамкается где-нибудь в углу своими щупальцами, либо трясётся над тремя серебристо-черными яйцами, бережно обустроенными в теплоте моторного отсека. Как эти двое умудрились обзавестись яйцами, оставалось тайной, Ехидна лишь хихикал и отвечал, что избранник у него — самый умный маг во вселенной. Вот теперь и не спят вдвоем: если не щупонькаются, так потомство выхаживают. А Багряница что? Почему не спит? Все, вроде, мирно — лежи и радуйся, а вот ведь. — Ну чего ты? — сонно пробормотал Палаш, подтверждая ее мысли. — Спи. Багряница послушно закрыла глаза. — Капитан, — донесся по специальной трубке взволнованный голос Фути-Кути. — На горизонте корабли. Кажется, это объединённые княжьи силы. Пушки наготове держат. Будет битва. — Хохлатый питохуй, — протянул лениво Палаш. А Багряница широко улыбнулась и открыла глаза. В ночи они горели, как два полыхающих мотора. — Ура.