Шоу должно продолжаться

Mayu Я не знаю, сколько проходит времени. В художественных произведениях в таких случаях часто звучит "целая вечность". Нет, это не вечность. Но очень долго. Твои друзья уже ушли, а ты вернулся к работе, а я все так и стою, стою и пялюсь в никуда, а невыкуренная сигарета серым пеплом осыпается на пол. Я всегда знал, что ты изменяешь мне. Это ранило глубоко, и раны затягивались ой как небыстро. Но иногда, крайне редко я признавался самому себе – устраиваемые мной по этому поводу скандалы были сильней реальных обид. Потому что я понимал – это неизбежно. Ты изменял и будешь изменять, но не потому, что я тебя не удовлетворяю, и не для того, чтобы навредить мне. Просто ты такой, какой есть – надежный, постоянный, но при этом очень ветреный. Если бы когда-то я попытался озвучить это вслух, прозвучало бы на редкость глупо, но в глубине души я искренне верил – так оно и есть. И твои измены не имеют никакого отношения к нашим отношениям. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Но ревность никто не отменял, и теперь я чувствую, как она раскаленной волной подкатывает к горлу, и я ни дышать, ни думать не могу. Потому что в этот раз все не так. Это не обычная интрижка, это серьезней. Может, ты сам еще не осознал, но так и есть. И я словно чувствую, как обрывочные мысли мечутся в голове: "прогнать", "не отдавать", "уйти", "убить"… Тряхнув головой и отбросив уже бесполезную сигарету, я решительно направляюсь к сцене. В этот момент в чувствах преобладает раскаленный добела гнев, я сам понимаю, насколько плохо контролирую себя в подобных ситуациях. Но это и хорошо – уж лучше ярость, чем анализ наших отношений и появления третьего лишнего в них. Наверное, ты звал меня. А может, и нет – все же ты тоже изменился за последнее время, и прошли те дни, когда ты, сломя голову, бросался за мной и умолял не уходить. И я точно знаю, что мне надо делать. Я очень редко дарил тебе цветы. В принципе, это вообще подарок для девушек, да и к сентиментальной пурге я не склонен. Но сейчас, как на автопилоте, я покупаю огромный букет – двадцать семь штук. Двадцать семь – три раза по девять. Девять лет мы вместе. Девять лет назад все началось. Всего девять, а кажется целая жизнь. Эти мысли медленно плавают у меня в голове, и я отмечаю про себя, насколько все же заторможен сейчас. Сознание как будто подвисает, впечатление, словно я хорошо выпил. Недостаточно, чтобы провалиться в беспамятство, но слишком много, чтобы принимать важные решения или сесть за руль, например. Я совершенно точно знаю, что неоднократно пожалею. Уверен в этом. Шаг, который я собираюсь предпринять, слишком смелый, на грани безумия. И, кроме того, нет окончательной уверенности в его правильности. Но где-то в подсознании, очень глубоко теплится слабый огонек, трусливая мыслишка, что, быть может, это еще и не конец. Ведь может так случится, что ты уговоришь, выкинешь нечто такое, что все вернет на место, и станет, как раньше. Малодушно думать о подобном – уходя, уходи, как говорится, но очень может быть, что эта слабая неуверенность и, что уж греха таить, полуживая надежда не дает мне свихнуться прямо сейчас. Собрать вещи – дело получаса, все равно сразу все забрать не получится. Значит, надо брать лишь необходимое. Но, застегнув молнию на сумке, я смотрю в окно и вижу, что уже стемнело. Как долго я возился – не понять, и на краю сознания проскальзывает вопрос: а чем я занимался столько времени? Наше "мы" – такое короткое с точки зрения продолжительности и такое долгое, если пересчитать приключившиеся с нами события – неумолимо близится к финалу. А мне просто не верится, что все закончится сегодня. И вроде бы умом я понимаю, что такой исход возможен, но сердце отказывается принимать действительность, и в голове стучит: "Еще не поздно. Не поздно остановиться". Когда я только шел домой, мне казалось, что самым мучительным будет ожидание, что я рехнусь до твоего прихода. Но щелчок открываемого замка настолько неожиданный, что я чуть вздрагиваю. И приказываю себе собраться. …Ты все понял. Ты все понял сразу, но отказываешься это принять. Я вижу по твоим глазам, как расширяются зрачки, и точно знаю, что сейчас у тебя дрожат руки, как обычно. Смотреть невыносимо, и хочется отвернуться, но я терплю и не отвожу взгляд. Мысленно упрашиваю тебя молчать и не реветь, потому что я не уверен, что в этот раз смогу вынести твою истерику. Но умом понимаю, конечно: так просто уйти не удастся. - Не я его целовал. Раз ты смотрел, должен был видеть, - говоришь почти ровно, и только то, как сильно поджимаешь губы по окончанию реплики, можно понять, насколько сильно твое напряжение. - Дело не в этом. Не только в этом, и ты сам все прекрасно знаешь. Будем считать ваши лобызанья последней каплей. Не они, так что-нибудь другое… - Какой последней каплей? Ты что, снова решил уйти? - Не снова, - на секунду прикрываю глаза. – А насовсем. "Это не я сказал. Я не мог такого сказать", - уверяет здравый смысл. Ведь нельзя добровольно отказаться от воздуха. Нельзя по собственному желанию зачеркнуть прошлое. Нельзя просто так растоптать свое сердце. И сердце самого дорогого человека. И мне чудится, что слова эти произнес кто-то другой. Я не узнаю собственный голос, он звучит словно без меня. А, значит, не все так страшно – не торопись паниковать и сходить с ума, все хорошо. Это не ты. Это не с тобой. - Этого не может быть, - в унисон моим мыслям звучит твой голос. Я поднимаю глаза и вижу, что ты улыбаешься. Но улыбки страшней я не видел, потому что так улыбаются свихнувшиеся люди, больные и обреченные. Впрочем, уголки твоих губ тут же опускаются, и ты шепчешь хрипло с надрывом: - Прости меня. Я не хотел… - Вот только не надо, - поднимаю руку в протесте, лишь бы ты замолчал. Не хватало только твоих извинений за то, в чем ты на самом деле не виноват. Просто так вышло. "Так вышло" – по сути, лучшее описание любой человеческой жизни. - Давай не будем портить друг другу нервы, - все же приходится отвести взгляд, потому что я не уверен, смогу ли сказать все, глядя в твои глаза. – К этому давно шло, ты сам отлично понимаешь, что нам больше не по пути. Мне очень жаль. - Маю, кретин… - ты словно захлебываешься и тут же глотаешь воздух, чтобы продолжить. – Ты спятил? Ты считаешь, что можно сказать "мне жаль", и свалить?! Вот так просто свалить?! Спустя десять лет?! "Девять", - мысленно возражаю я. – "Чуть-чуть не дотянули". - Мне очень жаль, - повторяю снова и чуть откидываю голову, глядя на тебя. – Мне жаль, но я больше не люблю тебя. Ты не тот человек, которого я полюбил. Того Юджи уже давно нет. "Вот теперь всё", - словно кто-то шепчет в моей собственной голове. Я сам точно не знаю, зачем сказал это, и все мое существо протестует против такого лже-откровения. Но в глубине души я понимаю, что поступаю правильно, и неожиданно чувствую облегчение. Все верно – если уходить, то уходить полностью, разрывая все связывающие нас узы. - Это ложь. Я не знаю, зачем ты лжешь, и чем я заслужил это, но ты лжец, слышишь? В твоем голосе проскальзывают истеричные нотки, и я обреченно думаю о том, что самое страшное еще впереди. * * * Я словно опять сплю и вижу тот самый кошмарный сон, преследовавший меня несколько лет – ты спокойно смотришь мне в глаза, а я не могу понять, о чем ты думаешь. Ты будто заперся от меня, залез в плотную скорлупу, и я не могу достучаться, а то, что на поверхности – не более чем жалкий фарс. Фарс, ровно до того момента, пока ты не говоришь, что больше не любишь меня. - Это все сплошная ложь. – Я смеюсь, не выдержав твоего взгляда, отвернувшись, и чувствуя, что мне немедленно хочется что-нибудь разбить. Лучше всего свою голову. Это, наверное, то, чего я боялся еще больше странных снов. Услышать вот это твое "я не люблю тебя" - все равно что взять линейку длинной в девять лет, и отчертить, оторвать, а оставшийся кусок жизненной бумаги смять и выбросить с седьмого этажа на не спящий город. Взгляд цепляется за все что угодно: эти несчастные цветы, кажущиеся сейчас наглой насмешкой; конечно, это очень низко, Маю – принести цветы и объясниться в НЕлюбви; небольшая сумка, куда ты, по всей видимости, собрал вещи. Я как-то забыл, что у тебя есть отдельная квартира, а эта – записана на мое имя, и вообще, сначала это был мой дом. Я настолько привык, что он наш, что теперь мне почему-то приходит в голову совершенно неуместная мысль о равном разделе имущества. Вместе с напополам разрубленным сердцем, скорее всего. Резко, муторно тошнит, я сажусь в кресло, глядя перед собой, временами поднимая на тебя взгляд и сосредотачиваясь только на том, как бы не вывернуло прямо здесь. Желудок и легкие, кажется, меняются местами, тяжело дышать, тяжело двигаться, по коже внезапно прокатывается волна жара, приливом облизав изнутри, как горячая плазма. И я понимаю, что это не сон. - Давно следовало сказать это. – Голос тоже какой-то чужой. Мы смотрим друг на друга, и разговариваем чужими металлическими голосами. – Что будет с группой? Боже мой, меньше всего на свете меня волнует, что будет с какой-то там группой, потому что мой любимый человек только что сказал, что разлюбил, собрал вещи и деликатно решил дождаться и проститься. - Я не знаю. Меня это не волнует. На меня будто обрушивается штукатурка. Пол под ногами дрожит, и вот-вот меня похоронит под грудой обломков, сердце бьется где-то в горле, а я смотрю в угол и вижу царапины на обоях, оставшиеся от какой-то разбившейся чашки. Кажется, это я швырнул ее, то ли три, то ли четыре года назад, ты ударил меня по лицу, схватил за руки и начал целовать, иступлено выкручивая запястья. Твою же мать, Маю… Что ты делаешь? - Хорошо. А что будет с концертом? И какого черта сейчас делаю я? Зачем эти вопросы, ничего не значащие слова, в то время как нужно, необходимо притянуть тебя ближе, посмотреть в глаза, и попросить повторить вот это, о НЕлюбви. Ты же врешь, зачем? - Это меня тоже уже не волнует. - То есть, ты оставляешь нас за три недели до лайва? Потому что разлюбил меня, только поэтому? - Камиджо, давай прекратим все… А голос-то у тебя дрожит. Я же дрожу уже весь, от кончиков пальцев до макушки, понимая, что не должен сейчас двигаться. Пальцы мелко-мелко подергивает, мне даже кажется, что колет, я боюсь думать, сколько сейчас мой пульс. Мой. Я. Моё. Наверное, поэтому ты и не смог больше… Даже сейчас, осознавая, что ты – больше не любишь меня – я думаю о себе. Встав с кресла и подойдя вплотную, я смотрю тебе в лицо, изучая знакомые до боли черты, и в это мгновение всё-всё понимаю. - Королева не умрет, даже если умрем мы. Ты… помни, ладно? Нет-нет, Маю. Не надо сейчас вот этого делать. Не надо так смотреть на меня, не надо протягивать руки, не надо касаться моего лица. Не надо делать это, раз ты уже сделал шаг в другую сторону. - Юджи… - Тихо. – Слишком спокойное слово, это произнес не я. Не мог это я. – Собирайся. Наверное, хоть раз в жизни я должен повести себя достойно, да? Развернувшись, я быстро иду в коридор, оттуда – на площадку, поворачиваю ключ и оставляю его в замке, поспешно бросившись в лифт, который точно нарочно поджидал меня на этаже, и больно ударяюсь плечом о стенку. Кабина едет вниз, наверху, на табло мелькают этажи, меня все еще тошнит, выворачивает изнутри, и, кажется, я вот-вот начну кашлять сосудами. А ты там, наверху, остался и не пошел за мной. Слава богу, что не пошел, потому что, наверное, я бы сейчас просто не выдержал. Говорят, в минуты самого большого горя люди не плачут. Я бы хотел посмотреть на того, кто это говорил. Меня душит что-то, а в глазах так мутно, будто я разом потерял зрение до минус десяти. Но что такое тошнота, сердце, слух и зрение, рядом с тем, что ты больше не любишь меня или, по крайней мере, так хочешь в это верить? Озвучить – значит, сделать первый шаг навстречу желаемому. Чего ты хочешь, Маю, – свободы? Ты свободен. Покоя? Я больше никогда не потревожу тебя ничем. Никогда. Ничем. Никогда. Добредя по обочине до остановки, я поднимаю руку, голосуя, и довольно скоро рядом останавливается машина. В кармане надрывается сотовый, и я выкидываю его на дорогу, садясь с пассажирской стороны. - Вам куда? Явно не таксист, да и машина у него обычная, без спасительного так часто желтого или зеленого огонька. Страшно хочется курить. Откинув голову на спинку сидения, я смотрю перед собой, и зрение постепенно возвращается. - Я оплачу, если вы просто повозите меня по городу. И остановите где-нибудь, чтобы я мог купить сигарет. Парень раздумывает, а я ловлю себя на том, что мы примерно одного возраста, но я бесконечно, просто непоправимо стар рядом с ним. А потом он неожиданно протягивает мне пачку сигарет, жмет на газ и ничего не спрашивает. За окном колышется город, я прижимаюсь лбом к стеклу, выдыхая дым, наблюдая, как легкое серебристое облачко сносит ветром. Наверное, я и в самом деле выгляжу погано, если незнакомый человек рядом не рискнул задавать вопросов. - В Синдзюку, пойдет? Кивнув, я закрываю глаза, выбрасывая окурок, и тут же выбивая из пачки вторую сигарету, отмечая, что пошел дождь. В Синдзюку живет Хизаки. * * * Наверное, если бы ты повел себя сейчас, как обычно, все было бы иначе. Наверное, я остался бы. Наверное, опять были бы синяки и ссадины, а по результату – секс до умопомрачения. Наверное. Только теперь об этом уже никто не узнает, потому что твое поведение диаметрально противоположное обычному, а я ловлю себя на мысли, что не стоило забывать – ты все же не девушка, и характер у тебя далеко не женский. "Довыделывался", - я словно слышу свой собственный внутренний голос, и медленно опускаюсь в ближайшее кресло, не моргая глядя перед собой. Ты ушел. Ты. Ушел. Ты уходил и раньше, многократно и даже можно сказать, что часто. Но в этот раз все иначе: я переступил черту и сказал слова, за которые не прощают. И ты ушел. Я плохо соображаю, что делаю, когда дрожащие пальцы сами набирают твой номер. Долгие гудки сменяются тишиной, а когда я набираю повторно, бездушный электронный голос сообщает мне, что телефон абонента выключен, находится вне зоны и что-то там еще, но я уже не слушаю – рука с бесполезным аппаратом безвольно опускается, а сам я все так же сижу без движения и пялюсь в одну точку. Похоже, Юджи, мы с тобой поменялись местами, и теперь не ты мне, а я тебе пытаюсь безрезультатно дозвониться. Когда-то я слышал, что антонимом слова "любовь" является не "ненависть", а "безразличие". Из горла – а кажется, что из самой души – вырывается хриплый надрывный смех, который тут же прерывается. Потому что я понимаю, что мне действительно безразлично, мне все равно. Я не волнуюсь за тебя, мне плевать на то, что ты можешь наделать. Я класть хотел на себя и на будущее. Мне абсолютно по хер, что произойдет через час, через два, завтра и спустя два года. И, стало быть, я не соврал. Значит, я не люблю тебя больше. Иначе как все это объяснить? Поднявшись, я с удивлением отмечаю, что ноги почему-то ватные, и каждый шаг дается не то, чтобы нелегко, но как-то очень медленно. Подхватив сумку, выхожу на лестничную площадку и вызываю лифт. Я выключил в квартире свет, захлопнул входную дверь, и, должно быть, со стороны мои действия выглядят нормальными и логичными. Но только это следствие отлаженной до автоматизма привычки, результат того, что я сотни раз проделывал все это. Голова не соображает, и я сам не понимаю, почему вместо первого этажа, жму на последний. Кабина лифта поднимается, а я заворожено слежу, как отсчитываются по нарастающей этажи. Очень давно, в прошлой жизни – теперь уже в прошлой – мы точно также поднялись с тобой наверх, на крышу, выход на которую всегда был незапертым в твоем – теперь уже только твоем – доме, и долго смотрели на ночной город. Ты был настроен на романтичный лад и безостановочно рассказывал о том, что отсюда видны звезды, как прекрасно ночное небо, и насколько удивительные ощущения вызывает вид огромного мегаполиса, простирающегося прямо перед нами. Но я не слушал, а только смотрел на тебя, и в груди становилось горячо. А потом мы, кажется, целовались, как безумные, и едва хватило сил, чтобы спуститься в квартиру… Память – удивительная штука. Сейчас, когда я стою на том же самом месте и смотрю на тот же самый город, никак не могу вспомнить, сколько лет прошло с того памятного вечера. Но мысленный взор отчетливо рисует тебя, твои глаза и блеск в них, каждый жест и каждое движение, а я отчетливо помню, какими были мои чувства – сворачивающаяся нежность, переплетенная с восхищением, настолько сильная, что порой становилось больно. Запрокинув голову, я не вижу звезд и отстраненно думаю о том, что впредь будет так всегда. Больше не будет звезд, не будет тебя и не будет чувств, дарящих счастье и причиняющих страдание. И умом понимаю, что все проще, что просто небо затянуто тучами и вот-вот начнется дождь, но подсознание настойчиво шепчет "не будет". Только переступив через порог гостиничного номера, я вспоминаю, что у меня есть своя квартира. Но тут же прихожу к выводу, что любой даже самый вшивый отель сейчас лучше, потому как что теперь в моем прежнем доме, я понятия не имею, ведь был там последний раз хорошо, если год назад. События сегодняшнего вечера тонут в дымке. Когда я пытаюсь восстановить произошедшее, хотя бы вспомнить, как спустился на первый этаж, как вышел на улицу, на чем добрался сюда, и как в принципе додумался, что мне надо в гостиницу, воспоминания ускользают, словно имели место много лет назад. Зато я отчетливо помню Кафе Фей, твои грациозные жесты и хитрые взгляды из-под полуопущенных ресниц, перевернутый бокал и истерику под подъездом. Помню, как потом ты пришел ко мне и застал моего любовника, так напоминавшего мне тебя, как хотел уйти, а я не позволил. Я четко вижу перед собой, как будто это было вчера, ужин в дорогом ресторане, где ты пожелал отмечать пятилетие наших отношений. Я посмеивался, что мы празднуем, как супружеская пара, а ты делал вид, что обижаешься. Яркие картинки прошлого, как страницы быстро листаемой книги, сменяются перед моими глазами, а я понимаю, что сижу на полу, прямо возле двери, прислонившись к стене, и курю сигарету за сигаретой. Стряхнув с себя это странное оцепенение, я наконец поднимаюсь и заставляю себя сосредоточиться. Сейчас надо принять душ, лечь в постель и постараться уснуть. Уснуть, впервые за долгое время не пожелав тебе спокойной ночи. Я знаю, что у меня это получится, потому что в душе безразличие, мне спокойно. А еще знаю, что это последняя такая ночь, и что скоро, очень скоро меня накроет, я сотни раз прокляну этот день, пожелаю вернуться в прошлое и все переиграть. Ведь нет никакой уверенности, что мне захочется жить той жизнью, к которой я сам себя приговорил. * * * Я не заметил, как кончилась пачка, а отдавая парню деньги, забыл спросить, как его зовут. Вспомнил об этом, только когда неспешно поднимался по черной лестнице на десятый этаж, вверх и вверх, почему-то не думая, что Хизаки может не быть дома. Кем был этот человек, который ничего не спросил и просто подвез меня? Наверное, он принял меня за сумасшедшего или что похуже, я не смотрел на него и не видел его глаз, чтобы убедиться в этом или опровергнуть. И, наверное, да, я сумасшедший, потому что сейчас, поднимаясь по лестнице к единственному человеку, который может меня принять, я думаю о тебе. Может, ты и правда разлюбил меня. Может, я это заслужил, сам этого добился, доигрался. Но, так или иначе, теперь ничего уже не поправишь, мне не хватит смелости вернуться, а тебе не хватит сил опять делать вид, что все в порядке. Стукнувшись лбом в знакомую дверь, я жму звонок – коротко и уверенно. И вдруг ловлю себя на мысли, что никогда еще не приходил вот так к Хи, но все когда-то бывает в первый раз. Если он не откроет, я просто выйду на пожарный балкон, достану одну последнюю сигарету, закурю, состарюсь и умру. Но он открыл раньше, чем я успел состариться и умереть. Не каждый вот так может – без слов, молча пустить в свою квартиру, молчать ровно столько, сколько нужно, не трогать, просто стоять рядом, так, что тепло одного тела передается другому безо всяких касаний, сквозь кожу, сквозь одежду. А уже потом, когда проходит невероятно-длинные пять или семь минут, я, кажется, что-то говорю, прислоняясь спиной к стене, и чувствую вокруг своей шеи горячее кольцо рук. И крепче сжимаю человека в своих объятиях, чувствуя в глазах песок, и где-то на краю сознания – голос, чужой, не мой. …Мне кажется, что я умер. Умер, и не заметил, только в груди что-то надсадно болит, и это странно, потому что по идее, мертвые боли не чувствуют. Незнакомая мне маленькая подушка, под пальцами скользит алый атлас. Утро будет только через три дня, странный временной парадокс, но я знаю, что три дня – мой лимит. Я не смогу лежать, глядя в потолок, дольше. Но и раньше этих трех дней мне не всплыть, не пошевелиться. Волос на затылке касаются чьи-то руки, мягко и бережно, так когда-то в детстве меня успокаивала мать. Она любила и любит меня больше, чем моего брата и сестру, но это был наш с ней секрет. Тайна. Как тайна сейчас то, почему и во имя чего этот человек сидит со мной рядом, гладит по волосам, наклоняется и обнимает. Переворачивает на спину, до дрожи касается губами лба, так неожиданно, и я вдруг понимаю, что вспотел и мокрый как мышь. Он молчит, а я самым гадким образом трясусь, сжимая то края подушки, то его рукава, то выше, чувствуя под пальцами распущенные волосы. Я тону, а он единственный, кто может меня вытащить. И он тащит. "Поговори со мной. Не молчи, я прошу тебя. Юджи". "Я знаю, что тебе не хочется, но ты должен хотя бы сказать…" "Смотри на меня. Смотри мне в глаза. Мужчины не плачут, но ты можешь плакать, если хочешь…" "Ты глупый. Глупый, глупый мальчик, который думает, что все кончилось…" Я с усилием открываю глаза, чувствуя, что веки раздирает песок, сосуды лопаются, а неровный свет дрожит в глазах, смутным ореолом заставляя мои зрачки уловить лицо склонившегося надо мной Хизаки. Он бледный, вокруг глаз – темные круги, будто плохо смытый макияж. И покусанные губы. - Все кончилось. Я кончился. И он… Я ушел. Понимаешь, он разлюбил меня… и я ушел… Бессмысленный набор слов, Хи даже не знает, что такое "мы" - десять лет, три с половиной тысячи дней и ночей, любовь, злоба, постель, утро, кофе, завтрак, сцена, песни, глаза, губы, шепот, стоны, крики, боль, кровь, секс, "прости", "люблю", "мой", и опять утро, завтрак, песни. Песни. Песни. Я не сразу понимаю, что кричу, вою в голос, как раненный волк, а Хизаки до боли прижимает меня к себе, покачивая и горячо касаясь своими губами моих пульсирующих висков, воспаленных глаз, щек, и неожиданно – губ. Это не поцелуй, это что-то совсем другое, но пока его теплые влажные губы давят на мои, я совсем не могу понять, как оказался тут, в его квартире, на его кровати, а в ногах топчется что-то большое и серое, Соня, ах да, кажется Соня, пришедшая на боль. Хизаки тоже так похож на свою кошку – он обнимает меня, растеряно гладит ладонью по груди слева, утыкается лбом в шею, шепча, тише-тише, все пройдет, тебе станет легче, все будет хорошо. Все будет хорошо, потому что кошки всегда готовы лечь на больное место и тянуть, пока не опустятся веки. - Я хочу пить. На самом деле я хочу умереть, но об этом обычно не говорят вслух. Хи отпускает меня на секунду, тянется к тумбочке, он же все заранее предусмотрел, будто уже сто тысяч раз успокаивал людей в истерике после расставания с тем, с кем были вместе десять лет. Воду я не чувствую, ее будто нет. Но горло саднит, и приходит понимание, что она была ледяная и почему-то резкая и кислая, - парацетамол, наверное, - вдруг вспыхивает в сознании, и, пожалуй, это последняя четка мысль на сегодня. - Маю. Я люблю тебя. Я тебе этого никогда не прощу и не забуду. Никогда не прошу тебе, ублюдок, как же ты мог. Как мог… Как же ты мог… Слова похожи на бильярдные шары – они катаются по зеленому бархату, сталкиваются, раздаются щелчки, но не попадают в лузу. Парацетамол успокаивает и унимает жар, а мне хочется морфия внутривенно, кубиков пятьсот, чтобы наверняка. Но у Хизаки нет морфия, у него вообще ничего нет, кроме него самого. И он раздевается, я вижу в дрожащем свете, как они поднимает руки, стаскивая свитер, белый акриловый свитер, пахнущий духами и кондиционером, - и ложиться рядом со мной, оплетая руками, как ветками. Мы – два поваленных дерева, изо всех сил старающиеся думать, что все еще будет хорошо. Точнее, он думает, говорит мне это в ухо, в шею, в плечо, в голову, в мозг, в сознание. Я почти верю, опуская тяжелые веки, понимая, что мне душно, жарко, тяжело и очень, черт возьми, хорошо. Есть такая тонкая особенная грань – когда очень-очень плохо, становится хорошо. - Я тебя ненавижу. – Шепчут мои губы, а Хизаки сцеловывает эти слова, проглатывает их, и я готов целовать ему колени за это. Таких слов нельзя произносить, они не должны звучать в мире, где совсем недавно еще жила любовь. Я тебя так ненавижу сейчас, Маю, что готов умереть, просто шепча твое имя, говоря с тобой, чувствуя, что Химе гладит меня по голове и все-все понимает. Утро, вечер, ночь, день. Совершенно невозможно определить время суток, потому что Хизаки задернул плотные темные шторы, и сквозь них не пробивается свет. Никакой. Подняв голову с подушки, я чувствую, что меня обнимают, перехватив рукой за талию и уткнувшись теплым лбом между лопаток. - Проснулся? – Хи приподнимается, глядя на меня так, будто я воскрес. Я действительно воскрес. В чем-то. - Сколько я спал? - Спал. Недолго. Сесть не получается, накатывает тошнота и головокружение, настолько, что приходится упереться рукой в подушку. Мы спали, или я спал, а гитарист просто был рядом, на широкой двуспалке, покрывало которой сбилось в почти бесформенный комок, чем-то напоминающий инфаркт. Разорванное сердце. Недолго. Электронные часы на тумбочке у кровати намекают, что сейчас понедельник. Я пришел к Хизаки вечером в пятницу. - Я спал два дня. Он кивает, садясь рядом со мной и убирая со лба волосы, а мне не хочется думать вообще ни о чем, в особенности о том, как я выгляжу. - Хочешь есть? - Не хочу. – Меня снова шатает при попытке встать. Это еще что такое, я же не мог разучиться ходить за два дня. - Ты не хочешь. А организм твой хочет. - Я хочу в ванную… если можно. - Можно. Но сначала тебе придется поесть. Сначала – не еда. Сначала – я оборачиваюсь и смотрю на Хизаки, видя, что под его глазами залегли глубокие тени, как будто он долго не спал. А он тянется ко мне и обнимает, перебирая пальцами волосы на затылке, и это именно то, от чего мне хочется закрыть глаза и проспать еще два дня, это то, к чему я так неосознанно привык, потому что он не отходил от меня. Теперь я знаю. * * * Я не знаю, сколько спал. Может, часа два, возможно, чуть больше. Но проснулся внезапно, в холодном поту, как будто мне снился долгий изнуряющий кошмар. Однако я уверен – мое забытье было сплошным черным провалом, никаких ужасов подсознание не показывало. Ведь самое худшее ждет наяву. Не сразу понимаю, где нахожусь. Сквозь плотные шторы совершенно не проникает свет, и проходит несколько секунд, прежде чем я вспоминаю, как пришел в этот отель. И почему пришел. Впечатление, как будто меня накрывает ледяной волной. Репетиция, чужой поцелуй, цветы, сбор вещей, ты… Ты смотришь не моргающими глазами, ты не веришь, ты уходишь. Тебя больше нет, нас больше нет. Воздуха не хватает, я дышу глубоко и часто, но как будто вхолостую. Надо срочно встать, надо закурить, надо придумать, что делать дальше. Сознание да и память заодно словно скачут. Вроде бы я только что сидел на постели, но вот уже мечусь из угла в угол без какой-либо цели. Лишь бы делать что-то, хоть что-нибудь. Чуть пошатываюсь и понимаю, что сигарет не осталось. Сколько я выкурил перед сном? Неизвестно, но во рту горьковатый отвратительный привкус, а голова кружится, как после катания на карусели. С детства ненавидел карусели… Родители постоянно водили меня в парк, а я никак не мог объяснить, почему мне это не нравится… Стоп. О чем я думаю? О чем мои мысли, черт возьми, когда я должен думать лишь об одном – тебя больше нет со мной. Нет и не будет. Теперь уже никогда. От этого понимания становится почти физически больно. Наверное, должно разрываться сердце, но вместо этого у меня впечатление, что сейчас взорвется голова. Острая стреляющая боль, которую я ощущал с момента пробуждения, превращается в непрерывный непрекращающийся взрыв. Такое чувство, как будто что-то давит на виски изнутри. И я не сразу понимаю, что уже сижу на полу, обхватив голову руками, и с трудом сдерживаю рвущиеся стоны. Это невыносимо. Не-вы-но-си-мо… И стоит прикрыть глаза, я вижу перед собой твое лицо в обрамлении длинных светлых волос, теплый взгляд, мягкую улыбку – тебя всего, только не нынешнего, замученного и доведенного, а много, бесконечно много лет назад, когда у нас все было впереди. Не может быть, просто не может такого быть, что все закончилось. Так не бывает. Почему же я еще живой, если нас нет? Я же просто не смогу существовать дальше без тебя – это аксиома. "А живой ли ты?" – как будто слышу немой вопрос, я хочется расхохотаться в ответ. Да, вашу мать, я живее всех живых. Потому что не может мертвый чувствовать такую раздирающую, поглощающую боль. И, конечно, доподлинно неизвестно, но почему-то я уверен, что мертвые совсем ничего не чувствуют. А мне хочется выть… Хотя, быть может, именно это я сейчас и делаю? Что я натворил? Зачем? Почему?.. Я отчаянно пытаюсь вспомнить – ведь совсем недавно мои действия казались не то, что правильными и логичными, а единственно верными. Почему-то мне думалось, что я поступаю так, как надо. Как нужно нам обоим. Потому что по каким-то неизвестным теперь мне причинам, тебя надо было отпустить. Как я мог позабыть зачем? Да и в принципе, чем я думал, когда сам отталкивал тебя. Ты же не просто ушел. Это я заставил. Но почему?.. И я точно знаю, что если вспомню, пойму, мне полегчает. Но ответ не приходит. С этим надо что-то делать. Так больше невозможно. Лучше вообще не жить, чем жить со знанием, что все теперь будет без тебя. Утренние пробуждения, рабочие будни, короткие выходные, редкие праздники. Кофе и завтрак, поездки и просмотры фильмов. Без тебя. Без-тебя. Безтебя, безтебя, безтебя… Я понимаю, что схожу с ума, что шепчу эти слова уже вслух. А перед мысленным взором по-прежнему твой образ, мне уже даже не надо закрывать глаза, чтобы увидеть его. Когда-то я слышал, что сумасшедший человек не понимает, что он рехнулся, что теперь он неадекватен. Но это ложь. Псих осознает, что он псих. По крайней мере, для меня это очевидно. На моей коже твои поцелуи, но они жалят и разъедают, словно яд. Я чувствую запах твоих волос, мой любимый, самый приятный на свете. Но сейчас я задыхаюсь от него. Я знаю, что все это галлюцинации. Но ведь сам смысл галлюцинаций в том, что человек не отличает их от действительности? Стало быть, раз я осознаю, что все нереально, это не глюки, это что-то иное… Надо прекратить пытку, но разве кто-то придумал обезболивающее от разорванной пополам души? От переломленной жизни. Я твердо знаю, что надо делать дальше. Мне надо уехать. И я уеду. Куда – не имеет значения. Это не называется шаблонной фразой "сменить обстановку", это будет побегом, простым и банальным. Оказывается, двоим может быть тесно в одном городе. Сейчас, еще немного, я приду в себя и подумаю, что делать дальше, куда бежать… Можно съездить к родителям – я не был дома черт знает сколько, наверное, года два, а то и больше. Можно куда-то подальше – вот еще чуть-чуть, я смогу связно думать и вспомню, какие страны хотелось посетить. Пункт назначения не важен, главное – как можно скорее. Сегодня же. Успокаивать себя мыслями об отъезде получается совсем недолго. Я вновь думаю о том, что лучше бы я что-то сломал, лучше бы меня сбила машина, лучше бы я перенес какую-то страшную болезнь. Ведь что такое несчастная физическая боль, по сравнению с осознанием, что тебя больше нет, никогда не будет со мной? Стоит об этом подумать, как непроизвольный стон срывается с губ. Слез нет, но тело сотрясают самые настоящие сухие рыдания, не приносящие никакого облегчения. Мне кажется, будто что-то сгорает во мне, пылает, оставляя черное пепелище, причиняя адскую боль. Так не может длиться вечно, любой пожар рано или поздно заканчивается, хотя бы тогда, когда на растерзание пламени ничего не остается. Но когда догорит моя боль, что останется от меня? Я медленно укладываюсь прямо на пол, подтягивая колени к груди. Тошнит, перед глазами плывет, но я по-прежнему чувствую твой запах. Ты победил, Юджи. Ты всегда побеждал, с самого первого дня. Даже когда не знал об этом. Ведь мечтал же стать для меня всем – смыслом, жизнью, кислородом? Стать воздухом, без которого нельзя обходиться. Я знаю, что мечтал. И у тебя получилось, мой дорогой. Ты победил.