Шоу должно продолжаться

Kamijo Утро понедельника, начало новой жизни. Но я почему-то чувствую, что это не начало, а конец всего, просто до мозга еще не дошло, а вот сердце прекрасно понимает и заранее шепчет мне что-то совсем нехорошее. Например, то, что я могу совершенно спокойно вернуться домой, ведь тебя там нет. Тебя там уже нет. Ты не такой человек, чтобы остаться. Хизаки приготовил мне завтрак и заставил есть, но я не чувствую никакого вкуса еды, не съев и половины, медленно отодвинув от себя. - Юджи, ты так заболеешь. – Гитарист варит кофе, помешивая ложкой в турке, а мне хочется зажмуриться и никогда, никогда не открывать глаза. Везде ты – даже в таких мелочах. - Не заболею, некогда. Концерт же на носу. - Концерт будет? – Хи оборачивается, и я вижу, что он тут же поспешно отводит взгляд, - Прости, я хотел сказать только то, что… - Все в порядке. Конечно, концерт будет. Последний. - Почему? Кофе – это уже немного лучше, по крайней мере, у него есть вкус. Утро сегодня пасмурное, кажется, даже дождь накрапывает, я мне хочется отвлечься на него, чтобы просто не смотреть в глаза Хизаки. Потому что там столько всего… Столько вопросов, слов, - невысказанных, искренних. Но даже искренность мне сейчас кажется едкой на вкус. - Потому что у меня есть не только желания, но и обязательства. Билеты проданы. Люди работают, в том числе и на этом выступлении. Казуми уходит со сцены, это будет его последний выход. Эмиру… - Он звонил, искал тебя у меня. Где твой мобильный? - Должно быть, в какой-нибудь канаве у дороги. Тяжело освоиться с тем, что прошло два дня с того момента, как я сбежал из дома, сев в первую попавшуюся машину, оборвав разом все. Организм успокоился, а я помню. У меня уже не дрожат руки, в голове ясно, глаза не щиплет. Но это не потому что мне стало легче, сон только снял симптомы. В шестидесятые годы в Швейцарии изобрели довольно оригинальный способ лечения пациентов от сильных стрессов погружением в сон. Какое-то негативное событие, если постоянно думать о нем, образует в мозгу некую нишу, именно таким образом актеры заучивают свой текст. Но если человек спит – ниша пропадает, рана рубцуется, и облегчение, способное наступить только через несколько лет, происходит за пару недель. Мне очень хочется в Швейцарию, на курс лечения сном недели на четыре. Хизаки сидит, откинувшись на высокую спинку стула, и сосредоточено смотрит перед собой, между его бровей вертикальная морщинка, под глазами все еще лиловые тени. Я лишил его сна и покоя, и одному Богу известно, почему он вообще возится со мной. - Знаешь, я решил прекратить. – Встав из-за стола и сев на подоконник в небольшой кухне гитариста, щелкаю зажигалкой, закуривая скорее автоматически, только потом заметив, что это сигареты Хи. - Что прекратить? - Всё. Всё, что не имеет смысла уже тянуть за шиворот. - Но ты… Усмехнувшись, слегка качаю головой. Нет, я не уйду. Вот теперь уже точно – ни за что не уйду. Это было бы слишком большой насмешкой над самим собой – потерять и любовь, и дело всей жизни. Фактически, саму жизнь. Я пробовал, вернее, мы пробовали без этого, и оказалось, что для меня это воздух, кислород, а для тебя вакуум, лишенный смысла и надежд. Надежда вообще глупое чувство, она продажна, она обманывает ожидания, она иногда даже сводит с ума. Просто верить - куда практичнее. - Ты поедешь со мной? – Раздавив окурок в пепельнице, сразу же выбиваю из пачки вторую сигарету, чувствуя, что голова уже перестала кружиться. У Хизаки все-таки они чертовски крепкие. Он кивает, молчаливо уходя в комнату, я прислушиваюсь к его шагам по квартире, хлопкам дверей, щелчкам выключателей. И в меня постепенно, слоями, проникает жизнь, как будто я и в самом деле умер на два дня, а теперь возвращаюсь. Хи даже не спросил, куда я его прошу пойти со мной – домой или на репетицию. Подсознательно он, должно быть, готов и к одному, и к другому, а я вот совершенно не готов ехать в зал, где еще вчера… то есть, еще в пятницу утром ничто не предвещало такого резкого переворота. Жизнь переменилась за какие-то короткие трое суток, и это так же страшно, как военный переворот с миллионами жертв, так же страшно, как ядерный удар в четыре часа утра, так же страшно, как внезапно узнать, что больше не любят. Любили девять лет, а теперь больше не любят. - Пойдем? Очнувшись и вскинув голову, согласно киваю Хизаки, идя вместе с ним в коридор, одеваясь и только тут понимая, что все мои вещи выстиранные и свежие, и это тоже часть той заботы, которой по непонятной причине окружил меня друг. И я спрашиваю себя – а смог бы я вот так сделать что-то ради кого-то? И отвечаю, что нет. Если только для него. И для тебя. Спина к спине. Ты дрожишь, даже сквозь тяжелые и плотные слои костюма – твоего, моего – чувствуется. А у меня дрожит не только тело, но и голос, и я вздрагиваю от падающих на мои ресницы искусственных снежинок, похожих на июньский пух. Я впервые в жизни не хочу петь. Я хочу бросить микрофон и обнять тебя, потому что ты сглатываешь слезы, не давая им пролиться, ты просто не такой человек, хотя вряд ли сейчас осмелился бы сказать хоть слово. Оно тебя выдаст. Наше очередное расставание, кажется, что уже ничего не будет, и свет померк. Но я чувствую тебя каждой клеточкой тела, каждый твой вздох, взмах ресниц, каждое движение – я знаю все это наизусть. Наши пальцы крепко сплетаются, я прижимаю тебя к себе, на выдохе, обхватив за плечо, с трудом поборов желание в него уткнуться, как не раз бывало. Ты играешь, то и дело слишком резко и неосторожно цепляя медиатором струны, держишься, но не можешь. - Юджи, прекрати… Я этого почти не слышу, скорее, вижу движение твоих губ, крепко сжатых, как и всегда. А взгляд тяжелый и темный, с каким-то слишком ярким блеском. …За сценой я долго сижу, глядя в одну точку и понимая, что не смогу без тебя. Без тебя меня не будет, не будет ни Королевы, ни королевства. Я останусь принцем без трона и короны, а ты побредешь куда-то, как бродячий музыкант. Откуда такие мысли в моей голове? Должно быть, это – скрипки. Сегодня от них некуда деться. Эмиру написал эту песню как-то неожиданно, просто однажды принес и положил на валик дивана в студии. Setsurenka. Снежное, легкое и с каким-то неповторимым оттенком боли. Как расставание. - Какой же ты, Ками… Я вздрагиваю, еще не открыв глаз, чувствуя, что кто-то взял меня за руки, крепко стиснув ладони. Нервно дергаются уголки губ, нет, это не улыбка, но я чувствую соль, понимая, что из глаз, одна за другой, бегут слезы. В иную минуту я бы подумал об испорченном макияже, и еще обо всем на свете, но сейчас думаю только о том, что твои пальцы снова касаются моих. - Давай попробуем еще раз? – Пересилив себя и взглянув тебе в лицо, я вижу на нем отпечаток тени бессонных ночей и мыслей, от которых хочется шагнуть из окна. - Который это по счету? - Уже не важно. Я люблю тебя. Ты ничего не отвечаешь, поцеловав меня в запястье, и зажмуриваешься, быстро кивнув несколько раз. И целого мира мало, чтобы отдать за один этот миг, когда я понимаю, что ты все еще меня любишь. Mayu За окном проносятся осенние пейзажи, но я не смотрю на них. Куда уносит меня этот поезд, я не знаю. Даже не запомнил пункт назначения, когда брал билет. А может, и не поинтересовался в принципе, лишь бы поскорей и подальше отсюда. Сейчас неважно куда, важнее – откуда. В голове пусто, как бывает после нескольких бессонных ночей, и мне даже поверить сложно, что всего сутки назад "было как всегда", как обычно. Примерно в это время мы выходили из дома, переговариваясь о чем-то и обсуждая предстоящие дела. Двадцать четыре часа, за которые все изменилось. Не хочется ничего, не спать, не курить, не есть. Обрывочные мысли о том, что последний раз мы завтракали вместе, о том, что сигареты закончились еще вчера… И тут же наслаивается сумбурное воспоминание, как я наспех собирал вещи в некогда нашей квартире, отстраненно боясь и при этом надеясь, что откроется дверь, и ты войдешь. Но ты не пришел, конечно, и я знаю, что это к лучшему для нас обоих. Представления не имею о том, где ты сейчас, с кем и как провел ночь, но почему-то ревность и злость больше не душат, и я устало думаю о том, что теперь это не мое дело. Где ты и с кем ты меня больше не касается. Такая апатия ненормальна, и, наверное, она быстро пройдет. Скорей всего, это защитная реакция организма, мозг абстрагируется от мыслей о тебе, о том, что моя жизнь взяла и закончилась, неожиданно и по моему собственному желанию. Человеческий организм устроен поразительно мудро, и, быть может, осознавать произошедшее я буду постепенно, чтобы не рехнуться прямо здесь и сейчас. Поезд поворачивает, и мне в глаза светит солнце. Я зажмуриваюсь, но все равно сквозь смеженные веки вижу теплый свет, как часто бывало на концертах: свет софитов настолько яркий, что даже если на секунду закроешь глаза, не окажешься в кромешной темноте. И неожиданно, словно прорываясь через пелену отрешенности, на меня обрушивается воспоминание, от которого перехватывает дыхание. Сколько раз такое бывало. Сколько раз мы начинали концерт после ссор, скандалов, пощечин и грубости. Сколько раз не разговаривали часами, прежде чем выйти на сцену, погрузиться в ни с чем не сравнимую атмосферу. Сколько раз… Не стоит кривить душой и рассуждать о том, что совместная работа, твой голос и моя гитара, звучащие в унисон, могли примирить нас. Нет, это не так. Но, тем не менее, каждый раз что-то неуловимо менялось, что-то происходило между нами. Как будто сглаживался острый угол, причина скандала переставала казаться существенной, а проблемы тонули в волнах оваций. И каждый раз, глядя на тебя, с микрофоном в руках и сияющим взглядом, я думал о том, что все неважно, все вторично и мимолетно. Все можно преодолеть и со всем примириться, пока ты рядом. И нет ничего такого, чего я не смог бы тебе простить. …Этот концерт не исключение. На приготовление приходится потратить на полчаса больше времени: тебе – чтобы закрасить очередные синяки, мне – чтобы выкурить лишние три сигареты. Но я точно знаю, что будет дальше. Что-то изменится почти неосязаемо, когда мы сделаем первый шаг из-за кулис. Теплой волной поднимется в груди, на секунду лишая способности дышать. Покалывание на кончиках пальцев, нереальный волшебный свет, и музыка – совсем не такая, какой она кажется в зале. Ты так близко, что я чувствую твое тепло. Мне слышаться отчаянные нотки в твоем голосе, но вряд ли их заметит кто-то еще. И как будто нет никого вокруг, только ты и я, только мы. В этот миг я вспоминаю, как когда-то невероятно давно, еще до того, как мы стали единым целым, вот так же, на концертах, я уже чувствовал это, понимал, что больше нет тебя или меня, есть только мы. Сказка заканчивалась с последними аккордами, и я старательно убеждал себя, что все не так, что не может у нас с тобой ничего быть, в глубине души понимая – я напрасно лгу самому себе. Чудом не сбиваюсь с ритма, когда ты неожиданно обнимаешь меня за плечи, с силой и отчаянием прижимая к себе, как будто не было обиды, не было ссоры и криков. Я крепче сжимаю гриф, мысленно упрашивая отпустить. И ты отпускаешь, отступаешь на полшага в сторону. Но несколько секунд объятий переворачивают все. У меня впечатление, что невидимая сила одним ударом вышибает из моей головы все глупые мысли, ревность и злость. И я думаю о том, какой я беспросветный идиот, усомнившийся в тебе, в нас. Усомнившийся в том, что мы – это навсегда, поставивший под вопрос незыблемую истину. Концерт заканчивается, но сегодня почему-то чувство, что волшебство не уходит. Я не вижу никого вокруг, не слышу никого. Только ты – сидишь, чуть ссутулившись, и на твоих глазах снова слезы. За годы вместе я так часто видел их, что уже привык и почти перестал обращать внимание. Но сейчас мне кажется, что плачешь не только ты, но и я тоже, потому что мы единое целое, и все у нас с тобой общее: слезы, смех и боль. - Попробуем еще раз?.. Это риторический вопрос. Я знал на него ответ еще до того, как задал. И что бы ты ни сказал на это, на предложение начать все заново, ответ светится в твоих глазах. Нет другого раза, есть только один единственный. Сколько бы мы не ссорились, сколько не мирились, мы никогда не начинали сначала. Потому что никогда и не заканчивали. - Поезд прибывает в Киото через пятнадцать минут. Незнакомый голос вырывает из размышлений, и я даже не понимаю, кто произнес эту фразу. Не сразу удается стряхнуть наваждение – я до сих пор чувствую, как твои пальцы сжимают мои, а на губах вкус слез, когда я целую твои веки. Руки мелко дрожат, в горле ком, и приходит понимание, что вот теперь жизненно необходимо закурить. Это хорошо, на самом деле. Это замечательно, что возвращаются хоть какие-то желания и эмоции. Вот только вместе с ними приходит и боль – я чувствую, как ноет в груди, как будто сердце медленно разрывается пополам. Немного помассировав виски, словно это поможет избавиться от мучительных вспышек, я заставляю себя подумать о проблемах насущных, задвинув глобальные подальше, до лучших времен, когда я смогу наконец связно мыслить. Стало быть, Киото? Что ж, не худший вариант. В первую очередь надо подумать, где остановиться, а дальше по обстоятельствам – насколько задержаться и что делать после. * * * Никогда не думал, что тяжелее всего будет выдержать взгляд Эмиру в первое мгновение после того, как я говорю, что после этого концерта замораживаю контракт. - Это не только твоя группа. – Он отчаянно борется с желанием закурить, я вижу, как нервно подрагивают его пальцы. – Ты об этом не думал? - Думал. Но я же не сказал, что это конец. - Без гитариста и без ударника. Приостановить деятельность. Это конец, Камиджо. Я не оглядываюсь, не хватаюсь глазами за спасительный силуэт, но знаю, что Хизаки здесь – сидит в темноте зала, готовый поспешить мне на выручку. Но разговор с Эмиру дается мне сложнее, чем я думал, потому что сейчас я четко вижу – он еще видит для Королевы жизнь. - Когда я остался один – это не было концом. Если ты помнишь. - Помню. Но тогда все было иначе, мы просто хотели попробовать что-то новое… И собрались вновь. Что, черт побери, опять у вас с Маю? У нас с Маю – ничего. У нас с Маю – почти десять лет войны с переменным успехом. У нас с Маю – любовь, которая сейчас камнем лежит у меня на сердце, как будто я совершил преступление и никак не могу облегчить свою совесть. - Маю ушел из группы. И знаешь, наверное, это уже навсегда. - В который раз по счету? Эмиру смотрит не на меня, в зал, но взгляд у него такой, будто он прощается. Со всем этим и в какой-то степени с прежней жизнью. Может быть, мы теперь будем видеться от силы раз в полгода, а то и реже, и ничего, чем были наполнены все предыдущие годы, вокруг нас уже не будет. Я вижу, что он сейчас очень зол на меня, но никогда не выскажет этого вслух. - Знаешь, Юджи… Моя жизнь уже довольно долгие годы слишком тесно связана с вашей. Твоей и Маю. – Басист поворачивается ко мне, сунув руки в карманы брюк, и смотрит куда-то поверх моего плеча, еще выше, к рампам, медленно выдохнув, будто освобождаясь. – Вы сходились. Расставались. Он бил тебя. Ты, хуже всякой бабы, устраивал ему истерики, портил нервы, изменял. Он писал музыку, ты, видимо, впечатляясь, писал тексты. История группы – это какая-то история ваших отношений, не находишь? Ты хоть раз задавал себе вопрос, почему я тогда ушел? Да потому что знал, что едва вы разбежитесь – мы с Мачи останемся не у дел. - Но в итоге вы ушли первыми, и не у дел остались все. - А ты назло, в одиночку, стал тянуть все на себе дальше. И, может, когда нам было по двадцать с чем-то, это было похвально. Но сейчас… Если сейчас снова бросить всё – возродить уже будет нельзя. - Я не хочу возрождать. Я не хочу заменять его, искать кого-то на его место, потому что его нельзя заменить. Я сам не замечаю, как повышаю голос, а пальцы нервно подрагивают, и я сжимаю их в кулак, другой рукой проведя по глазам. Эмиру молча качает головой, будто сдаваясь, подняв руки и отступив на пару шагов назад. Постояв минутку в нерешительности, он берет свой бас и идет на сцену, просит дать свет и начинает играть вступление к Kyokutou no Koibito. Мне же кажется, что я жду, вот-вот услышу твою гитару, знаю до мелочей, вижу, как ты резко дергаешь струны, непроницаемо глядя в зал. Это похоже на галлюцинации, гул голосов – стафа, осветителей, работников сцены - сводит с ума, я медленно опускаюсь на складной стул, откинув назад голову и закрыв глаза, стараясь отвлечься, сделать так, чтобы в мозгу не осталось ни одной мысли. Сейчас думать о том, как так вышло, уже не время. Уговорить тебя хотя бы поучаствовать в последнем концерте глупо, ты не согласишься на это, даже если я сейчас поеду к тебе и попытаюсь убедить. Странное это состояние, когда говоришь себе "Ну, вот и все", а подсознание заранее настроено на то, что дальше – новый прыжок, более крутая лестница. Но впереди у меня полное отсутствие личных планов, за исключением, может, продюссирования, но это ведь совсем не то, чем я хотел заниматься. Остаться сейчас без группы, это, пожалуй, потеря еще более серьезная, чем остаться без любимого человека. Я не представляю, как без всего этого дальше жить, но и тянуть невыносимую агонию тоже стало невозможно. Присутствие Хизаки я чувствую, даже не открываю глаз, хотя в шуме и грохоте его шагов все равно было не слышно. Сев ровнее и убрав с глаз челку, я думаю, что плохи были бы мои дела, если бы совершенно случайно этот человек мне однажды не встретился. - Что он сказал? – Сев рядом со мной и закинув ногу на ногу, Хизаки смотрит на правую часть сцены, где сейчас никого нет, а я знаю, что он думает о тебе. - Сказал, что не хотел бы для группы такого конца. - И что? - Ничего. Жизнь нас не спрашивает. - Не думал, что ты можешь так жестоко… - Приходится. Просто иначе я не смогу остановиться. Я начну тянуть, находить причины, оправдания, и в конечном счете сойду с ума, считая, что всю жизнь гнался за ослепительной мечтой, так и не поймав ее за хвост. Хизаки молчит, глядя хрустально-черными глазами на сцену, где Эмиру продолжает одиноко наигрывать мелодию нашей теперь уже прошлой жизни. Самое трудное – пережить первую неделю. Пережить множество формальностей, каждая из которых мельчайшими деталями, такими, как подписи в контрактах, напоминает о том, что я собственноручно отправляю в морозильник некогда выстраданную мечту. А ты исчез. Просто испарился куда-то, и мы никак не могли тебе дозвониться ни на сотовый, ни домой. Только через несколько дней Эмиру нашел тебя в Киото, и ты в тот же день отправил в офис письмо, подтвердив, что у тебя нет никаких финансовых претензий. Не стал говорить лично, не приехал, не дал мне даже попробовать уговорить тебя на последний концерт. Я думал, что после тех твоих слов, ты уже не сможешь сделать мне хоть сколько-нибудь больно. Но наверное, теперь все, так или иначе, связанное с тобой будет причинять мне боль. Маю… Господи, Маю, что же мы сделали друг с другом? Каждый вечер, по уже укоренившейся привычке, я еду к Хизаки. Он не предлагал мне взять ключи от квартиры, да я и не ждал, но каждый вечер на мой короткий звонок в дверь раздаются тихие шаги, щелкает замок, и я захожу, тихо снимая в темном коридоре пальто и шарф, не включая свет, проходя в гостиную. Гитарист неизменно дома каждый вечер, только настроение его меняется, в зависимости от того, как прошел день. Иногда мы и днем по нескольку часов проводим вместе, если он репетирует со своими ребятами в студии, а я вспоминаю, что еще недавно у меня тоже была группа. Нет, формально Lareine была и есть и даже будет. Но будет ли что-то – это уже совсем другой вопрос. …Хизаки сидит в кресле, наигрывая что-то на гитаре, раз за разом повторяя какие-то моменты, и теперь я уже знаю, что он делает это чтобы запомнить, ведь никогда не записывает ноты того, что родилось в его душе. На экране приглушенно идет европейская жизнь. - Если бы ты смог выручить меня, я был бы очень тебе признателен. – Вполголоса прерываю робкую мелодию, а Хи даже не знает, как долго я настраивался, прежде чем сказать это. - Я не стану занимать его место. - Я тебе это и не предлагаю. Мне нужен гитарист. И друг. Потому что я уже был когда-то в одиночестве на сцене, и больше никогда и ни за что не смогу так выступать. Он молчит, даже выражение лица не меняется, только взгляд становится чуть темнее, но, может быть, виной этому тусклый свет в комнате и мое плохое зрение. Я и в самом деле не хочу, чтобы Хизаки занимал твое место. Но он – единственный, с кем я сейчас смогу выйти на сцену, вообще единственный, кого я вижу в этой роли. И дело не в мастерстве и не в таланте, уж таланта ему точно не занимать. Дело в другом. Он чувствует меня, как чувствовал когда-то ты, и я точно знаю, что его гитара будет звучать не только для зрителей, но и для меня, настолько, чтобы опереться на звук, чтобы почувствовать его всей душой и всем сердцем. - Хорошо. Отложив гитару, Хи смотрит мне в глаза, незаметно кивнув, словно еще раз подтвердив собственные слова. В эту минуту у меня появляется ощущение, что он никогда не уйдет, не оставит меня, не скажет, что занят и не в настроении, но не потому что преследует какую-то цель, и не потому что принял такое решение. Я ведь знаю, насколько он подвержен сомнениям, и как сложно ему иногда на что-то решиться. Но он будет рядом, поддерживая там, где у меня самого уже опустятся руки. - Спасибо. * * * Я часто вспоминаю тебя. Нет, даже не так. Я думаю о тебе постоянно. Просыпаюсь с мыслями о тебе, иду в душ и варю кофе, продолжая думать. Весь день в делах и заботах я непроизвольно мысленно возвращаюсь к тебе. Ловлю себя на том, что хочу оглянуться и увидеть твою улыбку. Увидеть тебя за своим плечом, как это было всегда. Я слышу удачную шутку и отмечаю, что надо запомнить ее, чтобы рассказать тебе вечером. И если случается досадное происшествие, запоминаю его, чтобы обязательно поделиться с тобой. Но все это лишь на доли секунды. Тут же я одергиваю себя, напоминая – тебя больше нет со мной, нас больше нет. А дальше разочарование. И получается, что именно оно – основное чувство, преследующее, не покидающее меня на протяжении уже не первого месяца. Задаюсь вопросом, будет ли так всегда, но ответ не приходит. Я вспоминаю вечную истину о том, что время лечит, но следом приходит на ум и другое: в каждом правиле есть свое исключение. Золотая осень сменилась серой зимой, часы отсчитывают минуты без тебя, и жизнь продолжается. Иногда, когда я смотрю по сторонам, вижу улыбающихся людей и синее небо над головой, мне кажется, что ничего не изменилось. Все, как вчера. Но когда над городом сгущается темнота, я понимаю, что мир перевернулся с ног на голову, но никто этого не заметил. А еще я думаю о том, как бесконечно скучаю по тебе. О том, как мне не хватает твоих улыбок, смеха, тихого шепота и легких прикосновений. О том, что люблю тебя. Люблю, как прежде. Одиночество – это не наказание. От одиночества не больно. К одиночеству привыкаешь удивительно быстро. На протяжении недели я умышленно заваливаю себя работой, погружаясь в новое дело и отдаваясь ему без остатка, забывая себя. Если довести тело до физического изнеможения, не остается сил думать о чем-то ином, кроме как о горячем душе и теплой постели. Но стоит случиться передышке, прошлое накатывает высокой волной. Я не помню своих снов, лишь смутные образы – твой силуэт, неуловимое тепло, твои пальцы, слабо сжимающие мою ладонь. Просыпаюсь по несколько раз за ночь, тут же вновь проваливаясь в забытье, и думаю, постоянно думаю о тебе. …Я не заметил, как закончился этот выходной день, как плавно перетек в вечер. Впрочем, зимнего вечера как такового и не существует вовсе. Скорее день сменяется ночью, настолько быстро серые сумерки превращаются в непроглядную темноту. Не зажигая свет, я сижу в кресле и смотрю в темное беззвездное небо, когда неожиданно чувствую непреодолимое желание ощутить в своих руках тяжесть грифа, коснуться струн, вслушаться в жалобный тихий звон. Я так долго не играл, что теперь, кажется, и не вспомню, когда это было последний раз. И, тем не менее, переезжая, гитару забрал с собой – в то время я плохо соображал, что творю, и захватил ее скорей по привычке. Уже тогда я понимал, что дороги назад не будет, но дорогой сердцу инструмент казался неотъемлемой частью меня самого, и, должно быть, я сам не представлял, как это – отправиться куда-то без него. Не сразу вспоминаю, в каком из дальних углов запрятан чехол с некогда самым драгоценным для меня. И когда нахожу его, требуется несколько минут, чтобы собраться с духом и расстегнуть молнию. Почему-то кажется, что меня накроет невероятной силы дежавю, что воспоминания обрушаться болезненным потоком, когда я прикоснусь к своему недавнему, но теперь такому далекому прошлому. Но ничего подобного не происходит. В полумраке комнаты я смотрю на полированную поверхность и, прежде чем взять в руки, кончиками пальцев веду по блестящей деке. Чудится, что дерево под моими руками теплое, и я приказываю себе не думать сейчас о том, что добровольно отказался от этого, что музыка – это прошлое. И вот теперь я буквально минуту подержу гитару в руках, даже не знаю зачем. Просто так. Просто чтобы убедиться, что еще помню, каково это. Мелодия рождается сама, идет из глубины. Не сразу понимаю, что она новая, что ничего подобного я никогда не играл. И она волшебная, потому что мне кажется, если получше всмотреться в темноту, я увижу тебя. Тебя, сидящего напротив, улыбающегося мягкой улыбкой и внимательно слушающего. И у меня будет совсем немного времени, чтобы рассказать все и объяснить. Очень быстро, пока не закончится эта новая последняя песня. Рассказать, как это – понимать, что любимый человек уходит, чувствовать его тепло, но знать, что оно ускользает. Как это – мечтать еще хоть раз прикоснуться к ангелу, которого я потерял навсегда. Поведать о долгих ночах, когда бледная холодная луна заглядывает в окно, и бесконечных слезах, которые никогда не прольются. О мире, удивительном, но пустом без тебя. И о музыке, которая никогда не отзвучит. О мелодии, связывающей прошлое и будущее. Ты обязательно услышишь. И все поймешь. За окном пасмурное утро зимнего дня. Впереди долгая рабочая неделя. Я не спал этой ночью, но усталость не чувствуется. Пальцы немного саднит – так долго не играл на гитаре, что руки успели отвыкнуть. На столе в беспорядке разбросаны исписанные вдоль и поперек листки, и со стороны никак не скажешь, что это песня. Нет, еще неготовая, непроработанная, но и набросками это уже никак не назовешь. Откинувшись на спинку кресла, я прикрываю глаза и вспоминаю, сколько было у нас таких вот дней, начинающихся сигаретой и бумажным стаканчиком с кофе из автомата, когда до дома так и не удалось добраться, поспать – тем более. Глаза слипались, голова кружилась от усталости, но ты все равно улыбался, сонно щурился и задумчиво вглядывался в окно. А я смотрел на тебя и думал, что нет ничего более умиротворяющего, чем видеть, как ты, довольный проделанной работой, неторопливо куришь и думаешь о чем-то приятном. А еще я вспоминаю твои глаза, какой удивительный огонек загорался в них, когда создавался новый материал. Ты внимательно вчитывался в текст, а я смотрел на твое лицо, думая, что так выглядят дети, когда узнают нечто новое и невероятно занимательное. Мне немного грустно оттого, что я уже не увижу это выражение легкого удивления. Никогда сияющие любимые глаза не посмотрят на меня с восхищением. Никогда не услышу "Маю, это же прекрасно", произнесенное хриплым от волнения шепотом. Никогда. Потому что мне просто не хватит духу прийти к тебе вновь, протянуть руку и отдать эту песню – последнюю песню для тебя. Всматриваясь в серое небо за окном, я отмечаю, что руки подрагивают, и даже представить не могу, как переживу предстоящий тяжелый день. Но почему-то мне легче. Не хорошо, нет – признаться честно, я и не знаю, будет ли мне еще когда-то именно хорошо – но свободнее. Как будто боль, душившая изнутри, нашла выход, оставив лишь горький осадок. И, наверное, впервые за долгое время я улыбаюсь, слабо, но вполне искренне, от пришедшей в голову идеи. Да, отдать тебе эту песню я не смогу, не хватит сил и смелости. Но ведь старую добрую почту никто не отменял? Как и новую, но от этого не менее замечательную, электронную. Почту придумали для трусливых людей, неспособных смотреть в глаза. Но какое мне до этого дело? Пока я не знаю, отправлю тебе когда-то песню или нет, но мысль о том, что такая возможность все же есть, согревает. И пускай мне не увидеть выражение твоих глаз, когда ты получишь последнюю песню нашей Королевы. Пускай теперь ты живешь, творишь и дышишь с кем-то другим. Пускай. Ведь, быть может, однажды утром ты получишь почту, слегка нахмуришься, увидев незнакомый обратный адрес, вскроешь конверт и все вспомнишь. Может быть.