Шоу должно продолжаться

Людям только кажется, что время способно излечить или уж, на худой конец, заставить забыть все, что было в прошлом. Память не умирает, ее нельзя убить, и в самый неподходящий момент она имеет обыкновение подкидывать воспоминания, от которых хочется закрыться от мира. И жить там, в этих воспоминаниях. Сначала так трудно, тяжело было не сорваться, не написать, или позвонить, или послать все подальше и рвануть в этот чертов Киото. В мыслях Камиджо этого город всегда был именно «чертов Киото», слишком уж много сплелось вокруг него, и хорошего и плохого. В Киото теперь живет Маю – живет жизнью обычного человека, крайне далекого от музыки. В Киото жил когда-то Хизаки, который сейчас не по дням, а по часам становится все ближе и роднее, и Юджи невольно сам открывает ему все двери, кроме одной. Кроме нежелания объяснять, почему же он так не любит Киото… Три месяца. Полгода. Год. Полтора. Это как-то слишком быстро. Не понимается, не осознается, что как бы он не хотел – но невозможно мучиться вечно, постепенно боль становится тупой и уже не так тянет ночами написать что-нибудь вроде «И все-таки, я все еще люблю тебя», отправляя по номеру, который вот уже больше полугода заблокирован. Просто так. Просто веря и надеясь, что когда-нибудь, но Маю увидит это, поймет. И снова не вернется. - Что с тобой сегодня? Ты какой-то задумчивый. – Хизаки медленно идет рядом, пряча озябшие руки в перчатки. Когда он щурится на солнце, на лице его становятся заметными мелкие морщинки, придающие этому лицу озорного мальчишки какое-то достоинство. Достоинства, конечно, и прежде было не занимать. Странно, но Юджи думает о Хи вот так, только когда они гуляют. На репетициях, на концертах – там все иначе. Там Хизаки для него – идеал, совершенство, муза и кумир, и вокалист сам себе не признается, что зачастую пишет какие-то тексты только для него. - Все хорошо. Я просто думал… - Когда ты это делаешь, тебе не хочется мешать. Они не устают друг от друга. Проводят почти все свободное время друг с другом. И иногда остаются друг у друга ночевать. Камиджо помнит их первый поцелуй, невольно сравнивая его с первым поцелуем Маю, и понимая, что понятия «судьба» и «не судьба» действительно реальны. Хизаки не оттолкнул его, не зашипел зло в губы, не выдал кучу ненужных слов о том, что это просто физиология. Но вцепился в волосы на затылке так, что стало больно, и это ошеломило сильнее, чем контраст холодных и горячих губ. Может быть, Маю – не судьба. Но даже теперь, назло судьбе, Юджи понимает, что пошел бы по первому зову, если бы только увидел, что в нем действительно нуждаются. Что Маю он нужен. Но чем больше проходит времени, тем больше Юджи Камиджо убеждается, что Маю не нужен никто. Очень долго жизнь может быть счастливой, не менее долго – неблагополучной. И только постоянно одинаковой она не бывает. Когда жизнь меняется, человеку кажется, что все плохо и идет под откос. Хотя, вполне возможно, происходящие перемены к лучшему. Умом Маю понимает это, но не так-то просто убедить глупое сердце, которое ощутимо и как будто даже реально болит. Самое сложное – перетерпеть вначале, а дальше будет легче. Конец осени, зима… Он открывает все-таки ресторан, как и хотел. Идея неожиданная, а дело совершенно ему незнакомое, требующее всех сил, физических и моральных. Но именно этого Маю и добивается, чтобы, возвращаясь домой, падать без сил в постель и вырубаться. Не чувствовать и не вспоминать. Продумывая интерьер будущего заведения, ему кажется, что он изобретает нечто новое, никогда и нигде им прежде не виденное. И лишь через несколько месяцев, рассматривая результат, поражается, насколько его собственный ресторан напоминает забытое, казалось бы Кафе Фей. "Шутка памяти", - заявляет Маю сам себе, старательно прогоняя мысли о том, что вот так подсознание показывает ему, насколько он скучает. Насколько ему не хватает того, что осталось в прошлом. Однако менять что-либо поздно, да и незачем – ему нравится такой интерьер, и плевать, откуда пришла идея. И Маю оставляет все, как есть. Время летит быстро, однажды он понимает, что мысли, сновидения, воспоминания уже не душат его. А еще неожиданно приходит к выводу, что впервые за много лет все на своих местах. Музыка в его жизни – ошибка. Он просто был слишком молод, когда решил, что сцена – это его, а потом долго цеплялся за мечту, которая оказалась химерой. О Юджи Маю теперь тоже думает примерно в том же ключе, старательно выстраивая в голове мысль, что их любовь была наваждением, которое, как ни старайся, не удержишь в руках. А стало быть, это тоже своего рода ошибка. И Маю ни о чем не жалеет. Он часто вспоминает Камиджо и не запрещает себе следить за его успехами. У Юджи все в порядке, ровно настолько, насколько он мечтал, Маю знает об этом и совсем не удивляется. Больше его поражает то, что ревность тоже куда-то ушла. Но объяснить это несложно: всему свое время, и время Юджи в его жизни закончилось. Маю считает, что для счастья у него теперь есть все – успех, здоровье и свое дело. А любовь… Об этом просто не надо думать. Они оба действительно думают, что «с глаз долой – из сердца вон» - это единственная возможная истина. И оба жестоко ошибаются, ровно в тот момент, когда Камиджо с Хизаки приезжают в чертов Киото, и Юджи решается нарушить статус кво, берет у Эмиру адрес Маю, но поехать не успевает. Потому что бывший гитарист, бывший друг, бывший любовник – кто угодно бывший, но только не бывшая любовь, - сам звонит ему, впервые за полтора года набирая злополучный не изменившийся номер. И хотя в остальном это уже давно не его Юджи Камиджо, человек, который не хотел меняться, но изменился все-таки за каких-то полтора года – Маю все равно чувствует, что нечем дышать, когда слышит в трубке родной голос. Не изменившийся. - Узнал? – Самый идиотский в мире вопрос, ответ на который известен заранее. - Узнал. – Господи, ну зачем, думает Камиджо, выходя на лоджию в квартире Хизаки и плотно прикрывая дверь. И дальше все должны пройти по накатанной: встретимся? – встретимся; сегодня? – завтра; как дела? – все отлично. Настолько известно до мелочей, что хочется сигануть вниз. Камиджо смотрит на асфальтированную дорожку и слышит в трубке шум, думая, что Маю сейчас может быть где угодно, и даже во дворе соседней многоэтажки. - Мне хочется съездить тебе, но лучше вместо этого можешь угостить меня кофе. - Мне тоже хочется тебе съездить, и поэтому обойдешься без кофе. Но я жду тебя в ресторане. - В каком? - В моем. Это отзывается тупой саднящей болью, Камиджо возвращается в комнату, находит листок бумаги и ручку, записывает адрес, не понимая, чему злится и почему это так задевает. Они оба с Маю сделали то, что хотели, и по идее, сейчас Камиджо должен сказать, что он очень, очень счастливый человек. Но почему-то молчит и не может этого даже подумать. - Куда ты? – Хизаки поднимает голову, отвлекаясь от кипы почты, которая накопилась за время отсутствия. На соседнем кресле лежит Соня, которую Хи ни за что не может оставить в Токио в пустой квартире. Камиджо кажется, что Соня понимает все гораздо лучше людей. - В ресторан. Я тебе оставлю адрес. Забери меня через час оттуда на такси, хорошо?.. - Хорошо. Хизаки нет нужды спрашивать, хватать за рукав, или того хлеще – просить, запрещать, угрожать. Он продолжает заниматься своим делом, чуть щурясь от яркого солнца, бьющего в окно, и не сомневаясь ни минуту, что Юджи ни под каким предлогом не станет ему лгать даже в мелочах. И если ему хочется встретиться с Маю – пускай будет так. В конце концов, на стороне Маю тринадцать лет знакомства, девять лет вместе. А на стороне Хизаки – отсутствие этих девяти лет. Чистый лист, нотный стан и любовь. Маю флегматичен и безразличен. Он сохраняет полное спокойствие, когда узнает от Эмиру о приезде Камиджо в Киото. Он совсем не волнуется, когда набирает запомнившийся на всю жизнь номер. Он не переживает даже, когда слышит длинные гудки. Но стоит раздаться щелчку, Маю кажется на секунду, что у него дрожат колени, а земля уходит из-под ног. Такое впечатление, что он не дышит весь разговор и, лишь положив трубку, выдыхает, наконец, и это похоже на ныряние без акваланга. Задавая самому себе вопрос, зачем звонил, он приходит к выводу, что скомканное прощание с Камиджо оставило один или два вопроса из прошлого открытыми, и их нужно непременно закрыть. Но Маю признается сам себе, что до последнего был уверен – было бы проще, пошли его бывший возлюбленный и не пожелай встречаться. Однако Юджи не был бы Юджи, если не удивил бы его в очередной, может быть, последний раз. …Маю специально садится лицом к входу в ресторан, но немного в стороне, чтобы иметь несколько секунд в запасе, когда Камиджо войдет и не успеет его сразу заметить. Ему кажется, что таким образом он сможет подготовиться, собраться, выстроить плотную пуленепробиваемую броню. Юджи переступает порог и останавливается на миг, растерянно и немного удивленно оглядываясь. А потом он встречается глазами с Маю, и тот понимает, что ошибся – пара секунд форы не помогла ему собраться и взять себя в руки. Никогда не помогала. В первое мгновение ему кажется, что Камиджо не просто изменился – что это вообще совсем другой человек. Но стоит ему сесть напротив, откинуться на спинку кресла и улыбнуться знакомой, насквозь фальшивой улыбкой, Маю осознает, что некоторые вещи не меняются никогда. В частности, умение Юджи Камиджо держать себя в руках. - Уютно у тебя здесь, - Камиджо нарушает молчание после полуминутной паузы, кажущейся такой долгой. - Благодарю. - Только мне кажется, где-то я уже это видел. - Тебе кажется. Снова улыбается, но теперь уже не искусственно, а как-то горько, и Маю сглатывает, потому что тоже ощущает горечь во рту эту горечь. Может, Юджи всегда так улыбался, и не было никакой фальши. - Признаться честно, я сам планировал с тобой встретиться. Даже взял у Эмиру адрес. - Вот как? И зачем? - Понятия не имею, - искренне отвечает Камиджо. – А ты зачем? "За тем, что я думаю о тебе постоянно и скучаю безумно. Потому что мне тебя не хватает. И для того, чтобы попросить прощения", - вот правильный ответ на этот вопрос, который Маю никогда не произнесет вслух, потому что он даже не оформлен в слова. Он просто чувствует это, без откровений, без признаний даже самому себе. Маю словно бы и не изменился, только стал совсем не похож на себя, и Камиджо с трудом может припомнить, как это – обнимать этого человека, чувствовать его дыхание на щеке, или боль от пальцев. Запястья тут же услужливо начинают ныть, но это просто психосоматика, не более. А еще он, конечно же, с первого взгляда узнает Кафе Фей, совершившее скачок во времени, рассеяно заглядывает в меню безо всякого интереса, и все же выбирает черный кофе, словно делая это назло. Юджи, напротив, в чем-то стал совершенно другим. Маю смотрит на него, и ему кажется, будто сейчас он видит все произошедшие за тринадцать лет перемены. Словно не полтора года прошло, а пропасть пролегла. Переводя взгляд с рук, по-прежнему таких же изящных, как и в девятнадцать лет, на узкие плечи, с них – на цепочку с крестиком, и только потом решается заглянуть в красивое лицо, которое не портит даже мелкая сеть наметившихся морщинок. Изменился. Во всем изменился. - Это на тебя твой новый гитарист так влияет? Я поражаюсь, что ты еще ни разу не огрызнулся на меня. – Непринужденно закинув ногу на ногу, успешный ресторатор очень хочет все забыть. - Я тоже поражаюсь. И нет, он – не мой новый гитарист, ты ошибся. - Ну, зачем же врать, Юджи. Ты ведь не прячешься… - Он – не «мой новый гитарист». Он человек, которого я люблю. Значит, я был прав, - думает Маю, и резко понимает, как все нелепо и смешно, и встреча эта, насквозь фальшивая – тоже. Как можно спокойно сидеть за столиком, пить кофе, говорить о пустяках, когда еще полтора года назад вот этот человек напротив говорил тебе «люблю». А сказать «не люблю», когда любишь – это кощунственно, это не просто ложь. Предательство обыкновенное, и наказание за него вполне заслуженно. Камиджо смотрит куда-то в даль, и видит эту тщательно затаенную боль за оболочкой внешнего спокойствия, поражаясь, как Маю постарел за каких-то полтора года. И даже не внешне. - Наверное, мы больше не увидимся с тобой. Через месяц все закрутится, и я больше не поеду в этот чертов Киото. Маю даже нет нужды спрашивать, что именно закрутится. Двадцать четвертого июня был первый концерт новой группы, новой группы без Маю, и вот такого с ними обоими еще не было. Было все что угодно – Юджи выходил на сцену один или не выходил вовсе, выходил с другими, но только после того как он сам его со всеми свел и бросил. Но вот так – совершенное другое, новое, яркое – это впервые. И Маю сейчас очень боится только одного. Что Камиджо очень скоро все забудет, потому что начнется новая жизнь. - Рад слышать, что ты не застоялся в прежней колее. Но хоть убей, не пойму, какого черта делать два релиза одной и той же песни. Или тебе все-таки очень хотелось пожаловаться всем, что я тебя бросил, м?.. – Усмехнувшись, бывший гитарист складывает салфетку, не поднимая взгляд, но и так зная, что вот сейчас его прежний Юджи вспыхнет и начнет бросаться красивыми словами, доказывая какой он весь из себя принц в белом, по сравнению с зажравшейся понтанутой скотиной Маю. Но Камиджо молчит, глядя на бумажный самолетик, протягивает руку и запускает его вверх, проследив, как тот взмыл и тут же бессильно упал на асфальт. - Нет. Это замечательная песня. Я решил, что именно так все должно было закончиться. - Красиво? - Красиво. Глядя на этого нового Юджи, Маю понимает, что не может угадать, как тот поведет себя дальше. А ведь раньше он и в самом деле видел его насквозь и предсказывал заранее каждый следующий шаг и поступок. Неожиданно Маю вспоминает, как в их предыдущую и последнюю встречу, прощаясь, он сказал, что Камиджо уже не тот человек, которого он когда-то полюбил. Тогда это была безбожная ложь, призванная поскорее разорвать связывающую их нить. И вот теперь он видит, что те слова оказались пророческими – человека, которого много лет любил Маю, действительно больше нет. Говорят они откровенно ни о чем, и оба знают, что надо попрощаться как-то иначе, по-человечески, что ли. Ведь нельзя вот так, с насмешками и подколами, расставаться людям, у которых за плечами общая боль, нежность, любовь и музыка. И, тем не менее, Маю подмывает выдать саркастичное заявление о том, что выпуская два раза одну и ту же песню, Камиджо просто хотелось подзаработать на былой славе. А Юджи вообще ничего не хочется, он думает о том, что идея этой встречи была неудачной изначально, но не может заставить себя встать и уйти. - Мне пора, - после недлительного молчания он вздыхает и смотрит на часы. – За мной сейчас приедут. - Группа поддержки? – Ехидно уточняет Маю. В прежние времена Юджи разозлился бы, резко вскочил, выпалил что-то дерзкое в ответ. Но не теперь. - Всего хорошего тебе… Маю. В голосе слышится такая непередаваемая усталость, как будто за один этот короткий разговор заново были пережиты и осмыслены все тринадцать лет. Их общие тринадцать лет. А у Маю в глубине души что-то замирает на секунду, потому что впервые за сегодня Юджи называет его по имени. И в этот миг кажется, что он слышит голоса из прошлого: "Я люблю тебя, Маю…", "Ненавижу тебя, Маю…", "Маю, сколько можно…", "Ты только мой, Маю…". Тряхнув головой, он пытается избавиться от наваждения, а Камиджо уже неторопливо встает из-за стола, задумчиво глядя куда-то в сторону. Маю понимает, что проститься по-настоящему у них так и не получилось. Теперь вся боль, которая перегорела, но не оставила, так и будет жить в его душе, заляжет где-то на дне и останется с ним. Юджи вот сейчас уйдет, уйдет насовсем, и больше он никогда его не увидит, но так и не спросит, понравилась ли ему песня, и понял ли он, о чем, о ком она в первую очередь? Не скажет, что будет очень скучать по Юджи – тому, прежнему. И что он все так же его любит, ведь настоящая любовь не умирает. И еще много, много всего… Но слова, совершенно иные, сами вырываются, прежде чем Маю успевает сообразить: - Знаешь, Юджи… Я ни о чем не жалею. Камиджо стоит напротив столика, слегка постукивая пальцами по столешнице, гитариста это раздражает, но он упорно молчит, чуть ли не единственный раз в жизни. - Ты же меня обманул тогда? – Последний, контрольный в голову. Это не неожиданная догадка, наверное, в глубине души, Юджи всегда это знал. С первой минуты, как услышал «Я больше не люблю тебя». Врать могут люди, врать могут их губы, руки, слова, голос. Но глаза врать не умеют, и если бы не обида и боль, Камиджо бы все понял еще тогда, в лифте, привалившись плечом к темному пластику и машинально отсчитывая этажи вниз. Маю прекрасно понимает, что скрывать что-то больше смысла нет, и по идее, сейчас ему должно быть гадко, плохо, стыдно. Но неожиданно приходит покой. - Обманул. - Зачем? - Просто так стало легче. Тебе. - А тебе? "А мне? Что мне… Не выйдет ничего – сразу ясно было. Но ты, мой любимый упрямый придурок, сам бы ничего не прекратил. И пришлось вынудить…" - голая правда, без прикрас. Маю только что сказал это вслух, неожиданно подумав, что вот с таким Юджи он и познакомился много лет назад. Они так же сидели в кафе, и парень с длинными каштановыми волосами, падающими на плечи, всё что-то говорил, говорил, а Маю не слушал, думая только, что у этого дурака потрясающе красивый голос. Сбоку, у длинной гравиевой дорожки и усыпанных летними цветами клумб останавливается такси, врываясь в поле зрения желтым веселым пятном. Маю сидит прямо напротив и видит, как пунктуальный до ужаса Хизаки расплачивается с водителем и тактично ждет. Юджи молча надевает темные очки, а Маю понимает, что это конец. - Я люблю тебя. – Срывается с его губ, как-то хрипло, нереально. - Я знаю. И я тебя тоже. – В ответ, не оборачиваясь, выдает только некстати дрогнувший голос. Высоко в небе заливается какая-то птица, и странно, но ее пение не заглушает привычный городской шум. Маю вспоминает старую историю о терновнике, следя взглядом, как Юджи уходит с Хизаки, не за руки конечно, но так удивительно вместе – и поражается, до чего же эти двое подходят друг другу. 1/06/2011 – 30/08/2011