Сборник тредов из тви

Порой Оксана проскальзывает в полицейскую управу. И всегда серденько ее, Сашенька, сидит за столом хмурый и насупленный, на неясыть нахохленную похожий. Тут главное выждать момент, когда писарь его — Тесак — выйдет. Тогда можно показываться. И обнять можно, и в щеку поцеловать, и на ухо горячим шепотом нашептывать. Сашенька вздрогнет, насупится, мол чего пришла, занят я, государеву службу несу. Но не долго он обычно дуется. Стоит Оксане от него на стулья, что у стены стоят, отсесть, ноги к груди прижать, да обиженно губы надуть, так закончит он писанину свою, перо отложит, посмотрит еще так внимательно, вздохнет, головою покачает и к ней пересядет. И теперь уже его очередь ласкою внимания добиваться: лицо, плечи и шею поцелуями осыпает, шепчет тихо мол, ну прости дурака старого, заработался, задумался. Хорошо мне оттого что ко мне заглядываешь да помнишь обо мне. Оксана и не злится, сама про то знает. Но уж больно сладко ей, когда Сашенька ее бережно к себе прижимает да на ухо шепчет как она ему мила. Только стоит где-то на дворе коню заржать или казаку какому выругаться, так замирает он, прислушивается, не идет ли кто. Ей бы и обидеться ни на шутку, как на перинах, сеновале да у запруды валять так это он самый первый, а как кто чего подумает так сразу строгость напускает. Даже однажды оттолкнула его, да штоф с горилкою от злости разбила. Хотела было и светильник петербуржский поломать, только дорог он ему, подарок от сестры уже покойной. Штоф он себе другой найдет, горилки в шинке купит иль ему служка новую перегонит, а вот память по родне то другое. В тот же вечер сам пришел, сам в воду полез, а потом стуча зубами руки целовал и прощения просил. Мол уже их раз или два видели вместе. Ну как, видели. Его видели, а ее нет. Оттого и пошел слушок, будто полицмейстер совсем з глузду з'ïхав. И смотрел еще так, сердито и насупленно оттого что объясняться приходится, а сам мокрый, головою лохматою трясет, зуб на зуб не попадает, от холода посиневший. Что тут с него возьмешь? Оксана и не взяла, морок с кострищем навела, не настоящий то огонь, но хоть согреет чуть-чуть. А потом до села провела, в хату с ним зашла да горилкою растереться помогла, чтобы не заболел, сердешный. А он все смотрел на нее да смотрел, потом под одеяла к себе затащил и до утра не отпускал. С той поры Оксана и не обижается, что он такой при дневном свете сторожкый. — Вот ведь черти, — проворчит он. — Помиловаться толком не дадут. — А ты сегодня со службы пораньше приходи, — ответит ему Оксана. — Помилуемся всласть. Приголублю я тебя, и спать уложу, очи у тебя уже не зеленые, а красные.  — Таки придешь, — улыбнется он ей одними глазами. — Не обманешь?  — Когда я тебя обманывала, — и поцелует обязательно, чтобы мыслей дурных в его голове не было. — Это ты вечно со своими кляксами да горилкою тут засиживаешься. Жди меня дома у себя к вечеру, а там посмотрим. И растает туманом сизым в его руках, ровно в тот миг, когда Тесак дверь в управу откроет. Только смех ее серебристым звоном слышен. Сашенька выругается, вскочит волосы да одежу пригладит, а Тесак перекрестится. Знает же кто к его начальству ходит, знает да помалкивает. Ибо коли погнать Оксану надумает, кто ж Александра Христофорыча до дому загонять будет?