Ветер в объятиях Воды

      Пробуждение даётся нелегко после событий вчерашнего дня. Мышцы в теле пульсируют от усталости и ведут себя, как растаявший на солнце шербет.       Потянувшись, я еле разлепляю веки и абсолютно не ощущаю бодрости. Память-предатель услужливо подкидывает отрывки воспоминаний, среди которых главный — то, как я касаюсь Сурайи, обхватываю её и заключаю в объятия. И эти её слова напоследок…       Интересно, проснулась ли она? Пришёл ли вчера Рафик и успела ли она обратиться к нему за помощью, прежде чем отойти ко сну? Пережить ночь с такой раной точно не следовало бы.       Решив, что стоит всё-таки выйти и всё разузнать самому, а не предаваться вопросам без ответа, я медленно поднялся с тахты и направился к стоящему в углу медному тазу и кувшину холодной воды. Осмотрев наскоро перевязанную царапину на предплечье и отметив, что кровь засохла и больше не идёт, я аккуратно промыл рану и затянул её снова чистой тканью. Торс усеян синяками и ссадинами, но мне не привыкать.       В моих покоях довольно душно, и, судя по положению солнца, которое я вижу сквозь сетчатые ставни, впервые за долгие годы я проспал всё утро — день близился к полудню.       Грязную одежду, скорее всего, забрали слуги, поэтому, закончив умывание, я остаюсь лишь в свежих белых шароварах, не натянув рубахи.       В коридоре вовсю пылают вновь зажжённые факелы, нагревая жаркий воздух ещё больше. На мгновение-другое задерживаю взгляд на двери напротив, понимая, что навряд ли могу постучать. Это слишком… вне принятых приличий. Хотя, когда они меня в принципе волновали?       Стерев проступившие капельки пота со лба, я вхожу в главный зал бюро, где застаю начальника — он привычно колдует над своими глиняными сосудами. Мимолётно взглянув на меня, Рафик хитро усмехается:       — Ну и шуму ты наделал вчера в городе, Альтаир. Завидую твоему спокойному и долгому сну после подобного.       — С чего ты взял, что он был спокойным? — закинув в рот виноградину, оторванную от грозди на вазе у стены, я подхожу к нему ближе.       Начальник бюро округляет губы в нарочитом удивлении и с ленцой растягивает дальнейшие слова:       — О. Тогда это тем более интересно. Уж не наша ли информатор, которой я утром зашивал плечо, стала нарушителем твоего равновесия и снов?       Я устало вздыхаю, окидывая Рафика тяжёлым взглядом исподлобья.       — По-моему, ты перегибаешь палку, — холодно проговариваю я и, когда он миролюбиво поднимает руки в извиняющемся жесте, добавляю максимально безразличным тоном: — Кстати, где она? Проснулась?       — Ушла, — пожимает плечами мой собеседник и демонстративно берёт другую кисть для украшения глины в руки. — Но обещала скоро вернуться.       Я прислоняюсь плечом к деревянному столбику, соединяющий столешницу и верхний каркас стойки, и в задумчивости отвожу взгляд от начальника бюро.       Кроме боли в спине из-за попавшего в неё вчера камня, которая отдаётся в грудину, я ощущаю в области ребер странное щемящее чувство. С трудом могу назвать его чем-то физическим, явственным; скорее, это нечто душевное, терзающее нутро непонятными для меня вибрациями. Мифический зверь, не дающий мне покоя, застывает в ожидании, будто принюхиваясь к воздуху. Он ищет знакомый запах шафрана и ванили…       Пора бы уже признаться самому себе, что Сурайя действует на меня. Я думаю о ней слишком много, слишком часто. Когда её нет, я чувствую тягу к очередной встрече. Когда она рядом — непреодолимое притяжение к ней самой. И чем больше я отрицаю существование магнетизма между нами, чем больше я пытаюсь вычеркнуть из памяти любые воспоминания и не желать её, тем сильнее зверь внутри жаждет заполучить эту девушку.       Мне хочется касаться её.       Постоянно. Больше. Сильнее.       Хочется заявить на неё свои права. Украсть поцелуи.       Объятия. Вздохи. Стоны…       — Сумасшествие какое-то… — тихо шепчу я себе, закрыв лицо ладонями и отвернувшись от Рафика. Благо, он меня не услышал.       Кредо не позволяет нам, ассасинам, думать о заведении семьи. О каких-либо серьёзных отношениях. Даже наличие легкомысленных, о которых я упоминал, лишь ещё одно исключение из жёстких правил, и собратья этим вдоволь пользуются. Провёл ночь с доступной девицей — выпустил пар и забыл об этом на следующий день. Главное — не выдать себя, чтобы пикантные вести не дошли до наставника.       Даже в этом вопросе нам приходится быть скрытными…       И сейчас я чётко понимаю, что у меня есть всего лишь два пути. Первый — самый верный и соответствующий законам братства: вырубить и вытащить с корнем зарождающиеся чувства к Сурайе, пока они не стали моим окончательным наваждением. «Уже стали…» — с сарказмом цедит животное внутри, облизываясь, на что я с раздражением, но неубедительно отмахиваюсь.       Второй путь… Самый трудный… Самый желанный… Самый правильный для сердца и тела…       — Так что у вас вчера произошло? — я вздрагиваю от голоса Рафика за спиной и медленно выныриваю из своих тяготящих душу мыслей. — А то я довольствовался лишь слухами и сплетнями в городской толпе.       Встаю к нему вполоборота и бесцветным голосом вкратце обрисовываю детали, утаивая слишком личные моменты погони.       — М-да… — тянет начальник бюро и выходит из-за стойки. — Думаю, Тамир это так просто не оставит.       — Я знаю, — решительно отвечаю я. — В этом и был посыл. Я хотел его разозлить, выбить из колеи, чтобы он пребывал в дурном расположении духа, когда мы встретимся.       — Это тебя и отличает от других наёмных убийц, Альтаир, — Рафик иронично качает головой и двигается в сторону дворика с подушками и маленьким фонтаном, где находится вход в бюро. — Они получают заказ и исполняют его — быстро, чётко и без лишних нюансов. Тебе же подавай изощрённости и зрелищ.       — Зато даже через много лет я всё так же получаю удовольствие от своей работы, в отличие от тех, кто выполняет её механически, лишь бы пустить жертве кровь, — твёрдо парирую я, следуя за ним. — Тебе этого не понять, Рафик.       Мы никогда не были с начальником бюро добрыми друзьями; скорее, наоборот — каждый пытался при встрече задеть другого словами да побольнее. Этот «бой» остался за мной: я вижу, как меняется его лицо, и понимаю, что попал в цель. Не каждому члену братства, кто не имеет прямого отношения к убийствам и ранг ассасина, приятно слышать о том, что нами им уже никогда не стать. В гильдии существует чёткая иерархия и положение вещей: если ты начальник бюро или информатор, изменить свою позицию и перевоплотиться в наёмника ты уже не сможешь. Ассасины же — как некий привилегированный слой братства, и на старости лет, если повезёт к тому моменту остаться в живых, ты волен выбирать себе более спокойную участь.       Рафик изначально был назначен на эту должность в Дамаске, так что мои слова и намёк в них явно ранили его, но мне было плевать. Это не тот человек, о чьих чувствах я должен заботиться во время беседы.       — Ты вчера крайне неосмотрительно оставил здесь своё оружие, — холодно молвит он, указывая на аккуратно разложенные и вычищенные до блеска меч, ножи и скрытый клинок, который сейчас призывно торчит из нарукавника. — В следующий раз слуги попросту выкинут их.       Я прекрасно понимаю, что это чушь, и говорит он так лишь из-за обиды на меня, но благоразумно молчу, чтобы не распалять конфликт ещё сильнее. Сухо киваю начальнику и уже мягче говорю в ответ:       — Я обязательно при первой же возможности поблагодарю их за труд.       Рафик надменно вздёргивает подбородок и удаляется, оставив меня одного во дворике. Провожаю его взглядом и возвращаюсь к своей экипировке. Нацепив на запястье скрытый клинок, проверяю, на всякий случай, работоспособность механизма, и в тот момент, когда сталь со звоном входит внутрь нарукавника, я слышу лёгкий шелест и плавное приземление ступней на ковёр. Мне даже не нужно поворачиваться, чтобы понять, кто прибыл в бюро: гостью выдаёт её кружащий голову аромат…       — Мира тебе, Альтаир, — мелодичным голосом приветствует меня Сурайя, и я успеваю подметить плохо скрываемое в нём волнение.       Всё же повернувшись, я тут же встречаюсь с прямым взглядом малахитовых глаз. Пытаюсь найти в нём сожаление о последних сказанных вчера словах, в которых был явный подтекст в отношении меня, но нет. Он скользит по моему лицу и осторожно, словно совершает нечто противозаконное, заинтересованно опускается ниже на шею, а далее на мой оголённый торс. Сурайя одета сегодня не в привычные черные ткани, а в тёмно-зелёные — этот цвет несказанно ей идёт. Из-под наскоро завязанной куфии выбиваются каштановые пряди, обрамляя пока скрытое лицо. Но она почти сразу отцепляет от виска ткань, и я вновь могу насладиться этими манящими чертами.       Не могу сдержать дерзкую и довольную усмешку, заметив её ощупывающий взгляд, и спешу ответить ей:       — И тебе мирного дня, Сурайя. Как ты себя чувствуешь?       — Рана немного ноет, но я в порядке, — она смущенно улыбается, но не отводит глаз. — Надеюсь, ты тоже в добром здравии?       Информатор незаметно кивает на моё предплечье, указывая на повязку.       — Да, как я и думал, это просто несерьёзная царапина, — я осматриваю свою руку и вновь возвращаю внимание к Сурайе. Вопрос, который я задаю ей после, выходит нетерпеливым и с лёгким упрёком, будто она была обязана встретить меня утром в бюро. — Где ты была?       Она проходит в глубь дворика и немного нервно заламывает тонкие пальцы. Девичий взор падает на всё ещё лежащие за мной меч и ножи, а я снова замечаю в них любопытство и заинтересованность.       — Мне нужно было домой, да и стоило разведать обстановку в Дамаске, пока доблестные ассасины предаются сну, — в голосе мелькают сначала задорные нотки, но они сменяются на те самые деловые, которые были при нашей первой встрече, когда она рассказывала мне имеющуюся информацию об объекте будущего убийства. — Город взбудоражен. И мои источники сообщили, что Тамир решил перенести свой пир с сегодняшнего дня на завтра. Он собирается усилить охрану дворца, и ему требуется ещё один день, чтобы стянуть дополнительное количество солдат на празднество. Думаю, он, мягко говоря, недоволен случившимся с прилавками.       Я хмурю брови, слушая её, и пропускаю мимо первый шутливый укол, обдумывая полученные новые данные. Миссия усложняется, хоть и ненамного — большое число стражи никогда меня не пугало, — но теперь, возможно, придётся действовать ещё более аккуратно, медленно и скрытно, чем раньше, чтобы добраться до хозяина пира.       — Что-нибудь ещё?.. — помолчав, вопрошаю я, заметив нерешительность в лице Сурайи, и она, тряхнув головой, отвечает:       — Да… На всех площадях, главных дорогах и улицах развешаны наши с тобой примерные портреты и ориентиры. Стража ищет убийцу в белом одеянии и его подельника в чёрном.       Она вдруг задорно улыбается, словно речь идёт лишь о новой программе увеселений на базаре, и разводит в стороны руки:       — Именно поэтому сегодня я решила изменить себе.       Несмотря на всю сложность ситуации и объявлением нас в розыск, чего я почти всегда избегал в различных иных заданиях до этого, я невольно улыбаюсь ей в ответ и задаю вопрос невпопад, сворачивая с темы:       — Кстати, об этом. Почему ты всегда носишь чёрное?        — Помнишь, я рассказывала о том, что часто ищу информацию ночью? — Сурайя одновременно со сказанным достаёт один из своих метательных ножей и на глаз сравнивает его с лежащим моим. Увидев мой кивок, она продолжает. — Во тьме легко прятаться, когда ты в чёрной или коричневой робе. К тому же, многие люди в Дамаске носят эти цвета, так что и днём сливаться с толпой становится проще.       Я молчу, проницательно озирая её лицо вблизи. Выражение в нём становится задумчивым и опечаленным, когда Сурайя, не сводя взгляда с покоящегося меча, убирает своё оружие обратно.       — И я должна чем-то от вас отличаться… Это некое напоминание для меня самой, что, несмотря на принадлежность к братству, в первую очередь я случайно оказавшаяся в нём женщина, которой никогда не надеть белую мантию, чтобы стать ассасином.       Она поднимает на меня глаза и расстроено закусывает нижнюю губу — я стараюсь не смотреть на это. Слишком привлекательным кажется этот невинный жест…       И слишком многого она не понимает, говоря такое. Образ наёмного убийцы таинственен, романтичен и кружит голову молодым людям, которые ни на секунду не представляют, какие моря и реки крови стоят за всем этим, преследуя ассасина постоянным невыносимым металлическим запахом всю жизнь.       — Тебе не стоит знать, каково это — убивать по заказу, Сурайя… — поучительно отвечаю я и замечаю, что налёт сожаления никак не хочет сходить с красивого лица.       Тёмно-зелёные омуты надолго останавливаются на моём нарукавнике и горят невероятным желанием познать то, что в нём скрыто.       Я обречённо вздыхаю и осознаю, что навряд ли могу переубедить Сурайю и заставить не думать о несбыточных мечтах стать ассасином, но мне почему-то важно как-то приободрить её и утешить хотя бы на время.       Недолго думая, предлагаю ей следующую безобидную, на первый взгляд, идею, когда молчание затягивается.       — Хорошо, давай так, — наклоняюсь и беру первую попавшуюся бархатную подушку. Зажимаю её в обеих руках и пристально смотрю Сурайе в глаза, в которых печаль моментально сменяется вспыхнувшим огоньком ожидания. — Раз нам сегодня не суждено выбраться в город в связи с объявленной за наши головы наградой и придётся остаться здесь, и раз ты так сильно хочешь опробовать себя в роли ассасина, покажи мне для начала, как ты умеешь метать свои ножи. А затем я подумаю над тем, дать ли тебе в руки меч.       — С чего ты взял, что я так сильно хочу этого? — с вызовом отвечает мне она и, улыбаясь, отходит на несколько шагов назад, готовя ножи.       — Я ловлю каждый твой взгляд на моё оружие, — с дерзкой усмешкой растягиваю я слова и наблюдаю за её подготовкой. Чтобы смутить и распалить Сурайю ещё сильнее, добавляю, оставив на её попечение угадывать скрытый смысл. — Каждый.       Цель достигнута: нежная кожа щёк заливается краской, и она старательно прячет взгляд вниз, якобы направив его на осмотр всех клинков.       — Что, если я случайно попаду в тебя?       — Не попадешь, — выставляю подушку вперед и с безобидной иронией приподнимаю брови. — Ты же так долго следила за тренировками наших собратьев… Давай, покажи мне, на что способен отличный информатор.       — Но всё же?.. — смущенно и тихо переспрашивает Сурайя, уже занеся одну ладонь с ножом.       Я специально облизываю губы, провоцируя её ещё больше, и хрипло проговариваю:       — Если ты заденешь меня, поверь, я придумаю стоящее наказание.       Слышу короткий вздох, в котором ощущается смятение и волнение, и через мгновение первая сталь озаряет меня блеском и с мягким звуком входит в подушку. Сурайя незаметно подпрыгивает на месте от радости, но я спешу вновь спустить её с небес на землю и раззадорить:       — И это всё? Совершенно обычный бросок…       Пока она, смешно насупившись, вновь опускает взгляд и перекатывает в пальцах следующий нож, я прячу довольную усмешку. Этот клинок выброшен вперёд иной техникой метания, в которой я узнаю почерк одного из учителей обители: нож описывает витиеватый узор в воздухе и вонзается в ткань под углом. Идеальный способ ближнего метания, но я не собираюсь перехваливать свою ученицу, ведь вся сладость ситуации в том, что она ждёт моего одобрения.       — Уже лучше, — лениво проговариваю я, отчего Сурайя медленно начинает злиться, но всё так же молчит.       Она набирает в грудь кислорода и отходит ещё на несколько шагов, насколько это позволяет дворик бюро. Щуря глаза от яркого солнечного света, проникающего сквозь сетку крыши, Сурайя несколько раз глубоко выдыхает и вдруг резким движением подпрыгивает, переворачиваясь в воздухе, и выпускает новый клинок; я же в этот момент совершенно не ожидаю броска в свою сторону.       Этот третий нож входит в подушку настолько глубоко, что его кончик пробивает противоположную бархатную сторону, едва не задевая мою обнажённую грудную клетку. Сурайя уже давно опустилась обратно на землю, присев на корточки, и, тяжело дыша, с уже довольным видом оценивает полученный результат. Надо признать, что она удивила меня, и я уже не скрываю своего восхищения. Но есть кое-что, в чём я очень хочу слукавить.       — Неожиданно. И интересное исполнение, — оставив в стороне испорченную лезвиями мягкую мишень, говорю я. — Однако есть одно маленькое «но»…       Сурайя поднимается и разочарованно опускает плечи, подходя ко мне.       — Какое?       — Ты задела меня, милая.       Она вздрагивает от обращения, которое слышала лишь однажды, и поднимает на меня свой кошачий взгляд, совершенно забыв осмотреть мою кожу и убедиться в правдивости сказанного. Я криво усмехаюсь, в ожидании складывая руки на груди.       — Перестаралась с силой броска… Прости, Альтаир… — тихо отвечает Сурайя с виноватым видом, и одно только это зрелище стоило моей маленькой лжи.       — И ты готова понести наказание?       Каким бы ни был её ответ, я уже знаю свои дальнейшие действия. Мною руководит не только то существо внутри, словно готовящееся к прыжку, но и собственные четкие помыслы и желания. Плевать, что мы в бюро и нас могут увидеть, плевать на импровизированную тренировку и на то, что её нож меня не коснулся, а я — не дал ей в руки свой меч. Плевать на кредо, на законы, на запреты — на всё. Есть только она, пытающаяся восстановить сбившееся дыхание, эти застывшие изумрудные глаза, смотрящие прямо в душу, эти приоткрытые, зовущие меня алые губы и дьявольски затмевающий разум аромат ванили и шафрана.       — Да… — двусмысленно шепчет Сурайя, словно соглашается не только на изначальный вопрос. Она понимает, что, хоть мы и пересекли недавно какие-то невидимые грани, по-настоящему это произойдет только сейчас. И я вижу, что она готова к этому.       Я в два шага сокращаю расстояние между нами, опускаю руки на её талию и прижимаю девичье тело к ближайшей стене. Не встречаю никакого сопротивления — только исходящее, призывно манящее тепло.       Губы тут же находят её очерченные изгибы, и, как бы я ни старался сделать этот поцелуй ласковым и медленным, он всё равно получается жаждущим и страстным.       Я вжимаю её фигуру в себя, крепко обнимая и не позволяя вырваться, но Сурайя и не думает об этом — я вижу, как подернутые пеленой наслаждения глаза закрываются, а тонкие кисти незамедлительно обвивают мою шею в ответ.       Раздвигаю сладкие губы языком, обводя каждый миллиметр, и понимаю, что не могу насытиться ею — впиваюсь сильнее, обкусываю до легкой боли и в каждом движении демонстрирую свою власть. Сурайя не успевает за мной, но податливо открывает свой ротик навстречу, и в тот момент, когда наши языки сталкиваются, она невыносимо чувственно стонет в наш поцелуй.       Не удержавшись, я с тихим рыком снова ощутимо, но безболезненно впечатываю её в стену, надавливая пальцами на талию, пробираясь за спину и лаская поясницу, которая непроизвольно выгибается мне навстречу. В моих жилах будто разлили зажигательную смолу, и я не в силах контролировать свои ласки, которые отзываются во всём теле желанием большего. И то, как Сурайя льнет к моему обнажённому торсу и с нежностью проводит ладонями по мышцам, не облегчает задачу. Я кусаю её верхнюю губу и мучительно медленно зализываю там кожу, на что эта невероятная девушка еле слышно всхлипывает и снова стонет, и думаю, что если я ещё раз услышу эти распаляющие звуки, то возьму её прямо здесь и сейчас.       Зверь внутри ликует. Сходит с ума, как и мы сейчас с ней друг по другу.       Я ощущаю, как Сурайя тоже не может оторваться от моего рта, чуть неумело, но слишком ласково и пылко отвечающая мне — ее ладони ближе притягивают к себе за шею, проводя по моей коже короткими ногтями. Хладнокровие, контроль, выдержка — всё летит в бездну к дьяволу, и я уже собираюсь собрать ткань на её плечах в кулаки, чтобы порвать её и получить доступ к горячему телу, как вдруг до оглушённого желанием слуха и разума доносится шум.       Сурайя тоже слышит его, и мы одновременно нехотя отрываемся друг от друга, неспособные набрать в лёгкие побольше воздуха.       Во дворике никого нет, но, похоже, сюда собирается прийти Рафик, и, пользуясь последними секундами близости, Сурайя прислоняется лбом к моему, тяжело дыша ртом в мой собственный, и сипло шепчет:       — Если… Бы… Я знала, что наказание… Будет таким… Я бы задела тебя ещё в первый раз…       От нового яростного и болезненного поцелуя обезумевшего собственника в эти опухшие покрасневшие губы меня останавливают только повторившиеся звуки и шаги в соседнем помещении.       Глубоко внутри раздаётся победное рычание, и я резко осознаю, что на самом деле у меня никогда не было двух путей выбора.