Кроваво-золотое

Гроздь алела на фоне листьев c мелкими зазубринками. Плоды напитались солнечными лучами. Ими питались и сейчас: сентябрь выдался на диво тёплым. В детстве Дарьеш обманывался видом мелких ягодок. В первый раз он охотно запихал одну за другой в рот. И выплюнул, когда надкусил: горько стало во рту. «Ничего. Впредь наука — не тянуть в рот всё солнечно-яркое» — отчитал Крес, отец. «А если он сорвёт волчью ягоду?» — последовал закономерный вопрос. Дарьеш отряхнулся от воспоминаний. Не помогут они. Всё, на что он надеялся, — на то, что весть дойдёт до родных. А пока он насладится одним из немногих солнечных дней, голубым небом, отравленным дымом и рокотом самолётов. И перестанет брезговать. Дарьеш сорвал, после сжал в руке гроздь, ощутил, как сок потёк по пальцам, но не выбросил ягоды, сорвал одну и отправил в рот. Горько. Лучше бы до ноября, а лучше — декабря выждать, чтобы появилась сладость. Если доживёт до зимы.

***

Телеграмма дойдёт скорее, чем письмо. Папа, скорее всего, посетует, что приходится довольствоваться сухими словами, а не длинными речами на пожелтевшей истёртой — какая нашлась — бумаге. Может, и нет. Его лицо озарит улыбка. Должна озарить в столь тёплый солнечный день. Лучики заиграют в синих, точь-в-точь как у Дарьеша, глазах, морщины в уголках станут глубже и отчётливее. — Ответ ждать будете? — уточнил хмурый телеграфист, хотя молодой, но с проседью в чёрных волосах, да и тёмные круги под глазами его не украсили. В крохотном душном помещении, освещённом скудным светом лампочки, он казался неживым. Стоит выйти на солнце… Хотя… Возможно, синева проступит отчётливее, в белках будут заметны кроваво-красные прожилки. — Нет. — У Дарьеша не осталось времени ждать. — Зайду завтра. — Если получится. В это проклятое время неясно, будет ли «завтра». — Как знаете, — равнодушный ответ. Отправив телеграмму, Дарьеш вышел за дверь. И замер, когда осеннее солнце, прежде ласковое, ослепило.

***

На мирном небе солнце ласковое. В этом году оно беспощадное, хотя и не жгучее. Вроде не лето, а начало оcени, к тому же козырёк фуражки хоть как-то, но должен защитить лицо, ан нет: кожа багровая. Ну и пусть. Абы не слезла, не превратилась в кровавую рану. Прочувствовать на себе боль вряд ли кто-то желает. Дарьеш — нет. Беспощадно солнце, даже ласковое осеннее, и к телам, вспухшим, с одутловатыми лицами. Верёвки крепко врезались в шеи. — Эк, кого казнили? Деревенских жителей беспомощных, — произнёс… Гаркаш, вроде. Его голос. Но Гаркаш не наивный юнец. Кто-то из молодых ребят это сказал. Простые селяне не такие уж и беспомощные. Вероятно, набросились с вилами на кучку врагов, за то и поплатились. И как их повесили — на опушке, чтобы всем, кто осмелится уйти по грибы — маслята уже появились — было неповадно. Что именно произошло в деревне, ещё предстояло выяснить. Пора. Багряное сентябрьское солнце зашло.

***

В изувеченное войной время нельзя говорить: «Зайду завтра». Завтра могло не настать. Дарьеш не пришёл за телеграммой, возможно, её выбросил угрюмый — даже солнечные дни не красили — телеграфист. Не смог. Утешился только, что в месте, где он родился и вырос, тихо, а значит, с его родными всё в порядке. Пришлось в ту же ночь покинуть городишко с телеграфом. Дарьеш умел думать, но не витать в облаках, вовремя отдать команду и не сплоховать самому. Солнце немилосердно жгло, а отряд ждал. И не пошевелиться, не выпить воды. Дарьеш только сжимал ладонь в кулак, чтобы размять пальцы, разогнать застоявшуюся кровь. Трава здесь пока зелёная. Совсем скоро она обагрится кровью, а та в свою очередь почернеет на солнце, напитает землю — не на этот уходящий, а на следующий год. Хуже этому месту не сделать. Оно со своим дивным лесочком, полным грибов, и речушкой кровоточило. Страна кровоточила, а солнце, даже ласковое сентябрьское, опаляло гноившиеся раны.

***

Расчёт верен: по просёлочной дороге проехали грузовики. Несколько выстрелов по колёсам их остановили. Одну машину в глубокую колею так, что она перевернулась. Осталось надеяться, что переданные радистом сведения верны: численное превосходство не на стороне врага. Радист не ошибся, а ещё место подобрано удачно: из поредевших кустов прекрасно видна дорога. На отнюдь не мирном небе — яркое солнце. Очень яро сопротивлявшихся пристрелили, кого-то взяли в плен — пригодятся выбить сведения. Раненых — добили, никто с ними возиться не хотел. Если бы обошлось без жертв… Дарьеш прикрыл лицо погибшего солдатика, молоденького, лет не больше девятнадцати, каской, чтобы багряное солнце, пусть и по-сентябрьски холодное, не пересушивало неживые глаза и не обжигало лицо. — Я… Они меня заставили, — заскулил шофёр, которого выволокли из грузовика. Он шмыгнул носом, неясно, из-за насморка или заплакал: из-под козырька коричневой кепки глаз не разглядеть. — Что с ним делать будем? — донеслось до Дарьеша. И правда — что?