Двадцать миль до Тир-Фради

Гореть мне в аду, думает де Сарде. Рассказы отца Петруса про ад ей всегда нравились больше прочих. Какой интерес по десятому разу слушать о благочестивых деяниях святого Лютера, или Матеуса, или Агнессы? Страдание, преодоление и безграничная вера — скукота. Другое дело — представлять, как мучаются на том свете отъявленные грешники. Отец Петрус скупился на подробности, не желая ранить их с Константином чуткие детские души, но знал ли он, что после его уроков кузены забирались подальше в сад и играли в исповедь? Каялись друг другу в несуществующих преступлениях и выдумывали страшную расплату за них. Врунам прижигают языки каленым железам; ворам чудовищные звери отгрызают пальцы — медленно, фалангу за фалангой, а когда пытка кончается, пальцы вырастают вновь и новые звери ждут своей очереди; еретики горят и после смерти, лжеученым, посмевшим сказать, что бога нет, черви выедают глаза; убийцы медленно гниют, а прелюбодеям вбивают в тело десятки раскаленных штырей. Подумать смешно, они тогда даже понятия не имели, кто это такие — прелюбодеи. Что ж, теперь де Сарде знает, и, пожалуй, она согласна и на штыри. — Отец Петрус, — говорит она, подходя ближе. — Прошу вас, хотя бы раз в жизни, не лгите мне. Де Сарде знает — она слишком близко, так, что он может чувствовать жар ее тела даже через одежду. Она запрокидывает голову, смотрит ему в глаза и — будто невольно — облизывает пересохшие губы. — Не лгите мне, — повторяет де Сарде, осторожно развязывая шнурок на своей сорочке. — Если вы правда… правда любили мою мать. Его зрачки расширяются, словно от резкой боли. Де Сарде едва успевает подавить ликующую улыбку, когда отец Петрус горячо шепчет: — Не стану, дитя мое, — и склоняет голову, приникая губами к месту, где ее шея переходит в плечо. Гореть мне в аду, думает де Сарде, откидываясь назад. Нам обоим гореть. Колокола на церкви Святого Лютера созывают к вечерней.