Beneath a moonless sky

      - Эрик… - нерешительно окликнула она, боясь ненароком свернуть шею в этой непроглядной тьме.       Ответом ей было молчание – точно такое же, как и несколько минут назад, когда она безуспешно пыталась достучаться в ветхую деревянную дверь одного из подвальчиков, расположенного в тихой улочке почти на самой окраине Парижа. Кристин едва не сошла с ума от страха, пока тряслась в наемном экипаже по вечерним улицам шумного столичного города, уже погружавшегося в непроглядный мрак. Боже, что она творит!.. Собственными руками загоняет себя в ловушку, из которой в последний раз с таким трудом, едва не погибнув, вызволил ее Рауль.       «Впрочем, нет», - тут же одернула себя девушка, с трудом вынуждая успокоиться взбесившееся сердце, трепетавшее от волнения, временами переходящего в ужас. Она буквально заставила себя вспомнить, что ее милый жених не имел никакого отношения к их чудесному избавлению: он сам едва не погиб. Вряд ли у Рауля был хоть один шанс выбраться из петли, решись Эрик и в самом деле прикончить дерзнувшего бросить ему вызов мальчишку на глазах у его же невесты.       Кристин до сих пор вздрагивала, стоило памяти предательски воскресить этот кошмар; прошло уже больше двух недель, а бледное, но решительное и мужественное юное лицо прекрасного виконта, готового умереть, лишь бы вызволить ее из лап убийцы, по-прежнему стояло перед глазами… так же, как и искаженное яростью и отчаянием изуродованное лицо Эрика. Хотя часто она видела перед собой уже совсем другого Эрика: не грозного Призрака оперы, не отверженного всеми загнанного изгоя, а совершенно обыкновенного, правда, очень несчастного мужчину. Мужчину, которого отвергли. Предали. Выставили на посмешище перед несколькими сотнями людей. И все это – руками любимой им до безумия женщины. Кристин непроизвольно стиснула кулачки, вжимая их в потертую кожу сидения экипажа. На лице ее отразилась мучительная смесь жалости, раскаяния и отвращения – отвращения к себе.       Она пыталась стереть из памяти то выражение беспомощности, паники и - смиренного прощения?.. – мелькнувшее на лице ее несчастного учителя в тот проклятый миг, когда Кристин так подло и безжалостно сорвала его маску – ровно в тот самый момент, когда он умолял ее о любви на глазах у сотен зрителей. В тот миг Кристин, конечно, не понимала, что творит. Она просто сделала то, о чем ее просили, молясь лишь об одном: чтобы весь этот кошмар, наконец, закончился. И ей было абсолютно наплевать, какую цену за это придется заплатить другому человеку, которого когда-то она так опрометчиво посчитала ангелом. Лишь спустя несколько дней, когда мысли ее более-менее пришли в порядок, когда она посчитала необходимым выяснить все же конец этой странной истории, когда отправилась за новостями к мадам Жири, когда увидела ее взгляд… О, каким презрительным взглядом одарила ее эта женщина!.. Только тогда Кристин начала постепенно осознавать глубину своего предательства, особенно ярко выделяющегося на фоне благородства отпустившего и простившего ее Эрика. Эрик… Она ведь даже имени его до того момента не знала, даже не удосужилась поинтересоваться, словно бы он и человеком не был.       Лишь в тот миг, когда пытавшаяся если не заменить ей мать, то, по крайней мере, по возможности облегчить и скрасить одинокое существование бедной сиротки, когда эта сдержанная женщина опалила ее ледяным взглядом, Кристин решилась взглянуть на все свои поступки объективно. Она, насколько это было возможно, отодвинула в сторону свой неконтролируемый ужас перед Призраком оперы и свою слепую доверчивость по отношению к другу детства и – ужаснулась. До того злосчастного представления, в котором ей предстояло сыграть свою нелицеприятную роль, Кристин мало в чем могла себя упрекнуть: Призрак сам преследовал ее, хотя она не давала к тому ни единого повода с того момента, как впервые увидела его лицо. Но, так или иначе, она, наконец, сообразила, что Эрик жил в подземельях оперы не от большой любви к темноте и сырости, а лицо укрывал вовсе не из слабости к дешевым маскарадам. Он настолько стеснялся своего ужасного изъяна, этой шутки природы, которую одну даже его гениальный ум был не в состоянии исправить, что, право, ему было бы легче пережить, если бы она выставила его перед всеми этими людьми обнаженным, нежели предстать перед ними без своей маски…       Кристин зябко поежилась. Она попыталась представить, что бы почувствовала, если бы кому-нибудь в голову пришла злая затея выставить ее на сцену оперы без одежды… Наверное, она умерла бы от стыда прямо там. Господи, Эрик, как он это перенес!.. Как он не придушил ее, пока тащил к своему подземному жилищу?! И откуда, ради всего святого, он нашел в себе силы и великодушие закончить их историю так, как закончил он?.. И она еще обвиняла его во лжи… Первая бросила камень, не понимая, что его ложь заставила ее когда-то в детстве поверить в чудо, помогла пережить утрату отца, подарила ей голос – волшебный, завораживающий… В то время как ее ложь и предательство едва не убили Эрика, который в ту страшную ночь в своем отчаянии практически лишился рассудка.       Всю следующую неделю Кристин ходила сама не своя. Раулю она ничего не говорила, а на все его расспросы только грустно покачивала своей прелестной головкой; в конце концов, он всегда принимался утешать ее, уверяя, что Призрак оперы никогда больше не посмеет вторгнуться в их жизнь, а если и посмеет, то он, Рауль, на этот раз будет готов к их встрече. Девушка не разубеждала его: они готовились к свадьбе, и ей не хотелось неприятно удивлять своего жениха тем, что ее прискорбный вид вызван не страхом перед ненавистным виконту соперником, а, напротив, раскаянием и глубокой жалостью к нему.       Кристин долго решалась на то, чтобы вновь увидеться со своим учителем; она бы, наверное, так и не собралась, если бы Мэг однажды не обмолвилась подруге, что мадам Жири в последние дни сама не своя. А еще о том, как в ответ на настойчивые расспросы не на шутку встревоженной дочери строгая и, казалось бы, ледяная женщина разрыдалась, чуть слышно прошептав: «Он умирает!..» Мэг, конечно, догадалась, о ком говорит ее мать, но подробности вызнать так и не смогла. Поэтому она решила поделиться своими наблюдениями с подругой со словами: «Я подумала, вдруг это важно для тебя». Кристин поблагодарила, сама еще не понимая, пугает ли ее больше сама новость или то, что теперь совесть точно не позволит ей дать событиям идти своим чередом. Как она может наслаждаться этим солнцем, этим небом и своим счастьем с Раулем, зная, что где-то в темном подвале, в полном одиночестве умирает ее Ангел музыки… Умирает по ее вине. Может, Кристин и была наивной и не слишком храброй маленькой девочкой, в сущности, еще ребенком, но бесчувственной она не была. И ее нежное и доброе сердечко сейчас настойчиво подсказывало, что нужно сделать. Она еще не знала, что скажет ему, как заставит его жить дальше, но одно Кристин знала точно: она сделает это во что бы то ни стало. И даже ни сколько ради Эрика, сколько ради себя самой – вряд ли она сможет спокойно спать и радоваться чему бы то ни было, да и вообще жить дальше, зная, что по ее вине умер человек, пусть даже такой, как ее бывший учитель.       Итак, Кристин решилась. Она осторожно постучала в дверь одного из многих жилых подвальчиков, адрес которого ей неохотно дала мадам Жири. Юная певица уверила ее, что хочет лишь помочь, хочет попытаться исправить то зло, невольной причиной которого она стала; женщина же надеялась только, что эта встреча каким-то образом поможет несчастному Эрику пережить столь болезненное для него расставание и крах всех его надежд, поможет справиться с горем. Право, лучше бы он возненавидел эту девчонку!.. Но, увы, над болезненной своей страстью всесильный Призрак оперы был невластен: кажется, вся любовь, предназначавшаяся на долю его бедного сердца, любовь, от которой отказывалась даже его собственная мать, сначала вылилась в нежную привязанность к беззащитной девочке, а со временем переросла в безумную тягу к прекрасной молодой женщине.       И вот, спустя мрак бесконечных десяти – или сколько там уже прошло?.. – дней, Эрик снова услышал ее нежный испуганный голос. Голос, который, он полагал, уже никогда не зазвучит для него на этой земле. Неужели Провидение все же сжалилось над ним, и его переселение в мир иной свершится не под унылый скрип потолка и редкий перестук копыт по грязным мостовым Парижа, а под сладчайшую на этом свете музыку – музыку ее голоса… Но нет, кажется, он слишком рано себя хоронит!..       Эрик теперь отчетливо различил стук в дверь и снова ее тихий, но настойчивый голос. Неужели это и впрямь она?.. Но как… откуда… зачем?!       Сердце Эрика с такой силой бухнуло о ребра, что на секунду у него перехватило дыхание. В секунду в его голове пронеслась тысяча мыслей, а в душе – такая гамма чувств, какую способна передать лишь музыка… их музыка. Сначала ослепительным светом вспыхнула, казалось, навсегда покинувшая его надежда, но он тут же одернул себя: тогда, в подземелье, когда она вернулась, он тоже на секунду, лишь на одно мгновение позволил себе вообразить, будто Кристин оставила своего богатого, безупречно красивого, знатного виконта и по своей воле вернулась к нему – ее неуравновешенному, немолодому, а, главное, уродливому учителю. О, Эрик прекрасно помнил, как боль от крушения очередной иллюзии с новой силой скрутила его, почти не давая вдохнуть, заставив скорчиться на холодном каменном полу подобно смертельно раненому животному… Нет, к черту всякие надежды!       Неужели она пришла, чтобы снова предать его?.. Ее жених – слово обожгло каленым железом – решил не оставлять дело законченным наполовину и, запугав Кристин продолжением этого кошмарного преследования, заставил ее вновь пойти на предательство. Вот сейчас он ответит ей, и сюда немедленно ворвется толпа жандармов… Виконт, конечно, не рискнет снова сам лезть вперед – а жаль, в этом случае Эрик с непередаваемым удовольствием отправил бы его к праотцам, и на этот раз ничто не смогло бы остановить его! Бешеная ярость заклокотала где-то в самой глубине его существа, когда, чуть слышно скрипнув, дверь отворилась. Чертова дверь, он забыл ее запереть! Но эта мысль тут же вылетела из его головы, как, впрочем, и все остальные.       Ее силуэт резко обозначился в дверном проеме. Конечно, затянутое тучами ночное небо почти совсем не давало света, но на фоне остальной погруженной в кромешной мрак комнаты привыкшие к темноте подвалов оперы глаза Эрика четко различили до боли знакомый контур. Ему казалось, он даже различает выбившиеся из-под капюшона непослушные кудряшки ее темных волос… И тут он снова услышал ее голос: Кристин звала его! Она пришла и звала его!..       Эрик уже готов был вскочить с кровати и броситься ей навстречу, будь за ее спиной хоть целый полк жандармов, но мгновенно оцепенел от леденящего ужаса: маска! Его маска, будь она проклята, осталась в подземельях оперы!.. Услужливое воображение тут же подсунуло живое видение: выражение страха, разочарования и недоверия на прекрасном личике его возлюбленной, когда Кристин сняла с него маску в надежде узнать, как выглядит ее прекрасный Голос, ее Ангел музыки, а вместо этого… увидела то, что увидела. Не зная, что теперь делать, не в силах даже пошевелиться, Эрик молча наблюдал за своей гостьей, едва смея дышать…       Две золотые точки вперились в нее пристальным немигающим взглядом. Кристин вздрогнула, но уже через секунду переборола страх и, аккуратно прикрыв дверь, стала наощупь пробираться вперед. Она благополучно преодолела половину разделявшего их расстояния, но буквально в паре метров от сиявших золотом глаз Эрика споткнулась и полетела вниз. Успев только негромко вскрикнуть от испуга, девушка в ту же секунду почувствовала сильные руки, подхватившие ее и аккуратно усадившие на низкую кровать.       - Спасибо… - пробормотала Кристин.       Эрик молчал. Очевидно, ей нужно было объяснить причину своего внезапного визита, но девушка и сама толком не знала, что же ее привело. Не говорить же, в самом деле, что ее привела жалость!..       - Мадам Жири сказала, что вы… что вам… - Кристин запнулась, не зная, как лучше выразиться, чтобы, не дай Бог, не вызвать гнев этого человека.       - Ей не стоило, - отозвался до боли знакомый голос; правда, сейчас он чуть дрогнул.       - Нет-нет, вы не так поняли!.. – тут же заторопилась девушка. – Она не мне сказала, да и вообще никому ничего не говорила, но Мэг видела, как она плачет, и я подумала…       Кристин окончательно запуталась и испуганно затихла. Вряд ли из этих сумбурных объяснений можно было понять хоть что-то… Впрочем, учитель всегда понимал ее, даже когда она молчала, даже когда сама себя переставала понимать.       - Что ж… - осторожно начал Эрик, прикрыв глаза и отчаянно борясь со страхом спугнуть свою неожиданную гостью неосторожным словом. – Видимо, вы посетили меня из христианского милосердия, ведь я, кажется, имел неосторожность упомянуть, что мир не слишком-то усердно проявлял сие достойное уважения качество по отношению ко мне…       - Дело вовсе не в этом!.. – с жаром воскликнула Кристин.       Эрик усмехнулся про себя. Значит, он попал в точку: она пришла, потому что пожалела его. Не чтобы предать и уж, конечно, не для того, чтобы остаться с ним – просто она добрая девочка, его Кристин, и искренне сочувствует его несчастью. Но она и впрямь не должна жертвовать своей жизнью только ради того, чтобы скрасить его существование, иначе она будет так же несчастна, как он сейчас, а этого Эрик никогда себе не простит. И как ему в голову могла прийти нелепая мысль, что прелестная юная девушка может его полюбить?.. То, с каким жаром она разговаривала со своим невидимым Ангелом, с каким восхищением слушала его чарующий голос, как восторженно смотрела на него в их первую встречу – до тех пор, пока он был в маске, конечно – все это была лишь ее наивная детская вера в чудо. Она любила не его, Кристин полюбила ту мечту, которую он подарил ей. Она полюбила сказку, но – увы! – не сказочника.       - Я так виновата перед вами… - вдруг прошептала Кристин.       Ее исповедь была сумбурной, быстрой, порой бессвязной; девушка то и дело сбивалась и перескакивала с одного события на другое, торопясь излить то, что так мучило ее невинную детскую душу. Эрик старался слушать ее со всем вниманием, на какое только был способен его уставший и измученный разум, но вскоре почти совсем перестал понимать, выхватывая лишь отдельные слова. Облегченно вздохнув, поняв, что маска в такую темень ему ни к чему и Кристин все равно не увидит ничего, кроме его хищных золотистых зрачков, Эрик немного успокоился и сейчас просто наслаждался звуками ее голоса.       Кристин, как могла, пыталась кратко изложить их странную историю отношений длиной в несколько лет. Она наивно поведала о том, как он стал для нее посланником небес, стал неопровержимым доказательством того, что ее отец все еще помнит о ней, пусть им уже и не суждено увидеться на этом свете, и как эта мысль помогла ей справиться с тяжелой утратой. Рассказала, какой непередаваемый восторг она испытала, когда мечты о музыке, наконец, сбылись, когда она, незаметно для себя, после нескольких лет усердных занятий под его чутким руководством научилась петь так дивно, как ей самой того хотелось. Упомянула и горячую благодарность, которая переполняла ее сердце, когда она стояла на сцене и сотни глаз были устремлены на нее…       - Маэстро, мне было так страшно тогда выходить на сцену! Я боялась, что от волнения голос может подвести меня. А ведь вы понимаете, что если дебют прошел неудачно – на карьере смело можно ставить крест! Но едва я начала петь… Я словно услышала ваш голос. Клянусь, так и было!.. Он постоянно звучал в моей голове: такой сильный, такой безукоризненно чистый, почти неземной… Нет, он и был неземным, я ведь считала вас Ангелом. И, словно бы ощутив ваше присутствие, я почувствовала невероятный прилив сил, я уже не боялась и пела так, как если бы мы с вами были только вдвоем, так, как будто и не было этих сотен устремленных на меня глаз.       При этом признании Эрик невольно улыбнулся, с нежностью и гордостью вспоминая дебют своей маленькой ученицы. Он и правда был рядом, прямо под сценой, с упоением вслушиваясь в каждую руладу, безупречно исполненную ее чувственным голосом…       - А потом, когда я, наконец, встретила вас… когда мы шли по этим мрачным коридорам… Мне казалось, я попала в сказку, казалось, вы ведете меня куда-то в свой неведомый волшебный мир! Конечно, мне было немного страшно поначалу, но я по-прежнему слепо верила в легенду о добром Ангеле: почему-то в моем воображении этот образ вполне уместно сплелся в одно целое с таинственным человеком в маске, не вызывая никаких противоречий. И когда вы запели – там, в своем странном подземном жилище, больше похожем на декорации к какой-то очаровательной постановке или на храм искусства, чем на настоящий дом – тогда я окончательно уверилась, что нахожусь в гостях у Ангела – так чудесен был ваш голос и ваша чарующая музыка… Честное слово, я в жизни не слышала ничего более волнительного и прекрасного, а ведь я выросла в театре.       Выхватив из потока ее слов эту похвалу, мужчина невольно вздрогнул и ощутил приятное тепло, волной пробежавшее по телу, возвращая его к жизни. Он безотчетно верил ей, верил по-прежнему, верил каждому слову. И пусть Кристин никогда не полюбит его, Эрика, но по крайней мере в его музыку она была влюблена совершенно искренне. Была заворожена настолько, что временами ему казалось, что ее глаза сияют от любви к нему, а не к его искусству. А он… он вкладывал в эти мелодии всю свою душу, всю свою нежность и боль, все одиночество и надежды… надежды, которых больше нет. И все же она любила его музыку. Понимала. Его музыку. Его душу.       Кристин еще долго и взволнованно что-то говорила, объясняла, оправдывалась, совершенно при этом не касаясь в разговоре своего жениха. Она даже ни столько боялась вспышки гнева этого странного, порой безумного и безжалостного человека, сколько неосознанно избегала темы, способной причинить ему новую боль. За время ее исповеди Эрик не произнес ни единого слова, так что она совершенно не имела представления, какое впечатление произвел на него ее рассказ. В этой кромешной темноте можно было различить только изредка вспыхивающие звезды его глаз. Это завораживало Кристин, и все же ей было бы куда спокойнее и уютнее, если бы ее собеседник догадался хотя бы зажечь свечу; однако он этого не делал, а просить его девушке почему-то было неловко.       К концу своего рассказа она почти выдохлась. Она не просила простить ее – нет, это было бы слишком великодушно с его стороны – Кристин лишь хотела, чтобы он знал, как сильно она сожалеет о своем ужасном поступке тогда, на премьере его оперы, которая теперь так никогда и не будет доиграна.       - Значит… Значит, ты не презираешь меня, Кристин?.. – спросил он с дрожью в голосе, когда молчание слишком уж затянулось.       - Господи, Эрик, вы вообще слушали меня?! – воскликнула девушка.       Она невольно улыбнулась нелепости его вопроса на фоне ее горячего раскаяния. Но его умоляющий голос, в котором с таким отчаянием сквозили надежда и страх, расстрогали ее. Кристин ощутила прилив внезапной нежности к этому покинутому всеми человеку, такому жестокому к отвергнувшему его миру, но такому трепетному и покорному рядом с ней… Кажется, страх ее совсем почти пропал.       - Эрик, если бы я презирала вас, или ненавидела, или испытывала еще какие-то ужасные чувства – как вы думаете, стала бы я возвращаться к вам тогда, в подземелье, чтобы оставить то кольцо в память о нашем знакомстве? Подумайте, если бы вы были на моем месте, вернулись бы, испытывая те чувства, которые приписываете мне?..       Мужчина задумался. А действительно, зачем?.. Почему она вернулась тогда, хотя и не собиралась остаться с ним? Если боялась, ненавидела и презирала, как все остальные. Эрик попытался представить себя на ее месте, вспомнив человека, к которому и впрямь испытывал всю гамму негативных эмоций, которые только может питать человек по отношению к ближнему своему. Он вспомнил цыгана, которого придушил много лет назад: нет, даже если бы тот открыл клетку и выпустил мальчика на свободу, как это сделал сам Эрик, отпустив Кристин и ее жениха, он никогда и ни за что не вернулся бы, чтобы сказать спасибо. Разве что за тем, чтобы все-таки придушить его… Нет, определенно, он не испытал бы ни благодарности, ни жалости к этому человеку. А она все-таки вернулась… Значит, ненависти не было. И панического ужаса, от которого хочется бежать без оглядки, тоже. Вывод напрашивался сам собой: ее привела жалость. Хотя здесь тоже не совсем понятно: от ее короткого визита и секундной вспышки надежды ему стало только хуже – гораздо хуже и больнее. Не слишком-то милосердно с ее стороны… Тогда зачем же, почему?..       - Но почему ты вообще возвращалась в ту ночь?.. – не выдержал Эрик, непроизвольно вскакивая, рискуя разбить неосторожным движением то хрупкое доверие, что образовалось между ними.       - Потому что… Ох, Эрик, боюсь, я и сама не знаю, - сокрушенно прошептала Кристин, совершенно сбившись и даже не заметив, как перешла на доверительное «ты», как когда-то в детстве, разговаривая со своим Ангелом. – Когда ты стоял там по колено в воде с безумным взглядом, угрожая убить… его… мне казалось, что я действительно не испытываю к тебе ничего, кроме… дикого страха и отвращения… даже ненависти…       Голос девушки становился все тише. Она прекрасно знала, как легко ее собеседник из милого и приятного джентльмена превращается в разъяренного дикого зверя, как в секунду его обожание оборачивается угрозами. Кристин боялась этих вспышек, боялась вызвать его гнев. Но, казалось, Эрик в секунду угадал ее страхи и постарался, насколько это было в его власти, успокоить их.       - Но ведь ты сказала, что не испытываешь ненависти ко мне, - мягко проговорил Эрик тем самым чарующим бархатным баритоном, что всегда завораживал Кристин; голосом, принадлежащим ее Ангелу, а не безумцу из подземелий; тем убаюкивающим, знакомым с детства голосом, противиться которому было невозможно.       - Нет, - прошептала она, и впрямь успокоенная настолько, что даже восприняла как нечто само собой разумеющееся, когда ее маленькая холодная ладошка оказалась в нежном плену сильных горячих мужских рук. – Когда я… поцеловала тебя… я уже не видела в твоих глазах ничего пугающего. Я только видела мужчину, отчаянно нуждающегося в любви. Мужчину, чьему благородному сердцу слез женщины было достаточно, чтобы отказаться от своей жестокой затеи. Когда ты отпустил нас… в твоей фразе об Ангеле в аду было столько неподдельной горечи, столько страдания, столько жестокой правды… Мне вдруг показалось, что все ангелы мира должны бы расплакаться от одной этой фразы и от того голоса, каким она была произнесена. Мне так захотелось сделать для тебя что-нибудь – хоть что-то, хоть как-нибудь облегчить твою боль, дать почувствовать, что ты и вправду не один, что это были не просто слова… И я вернулась. Хотя и не знала, что тут можно сказать, чем можно помочь… Я просто хотела вернуться к тебе. А когда я увидела тебя там, такого одинокого, такого потерянного, точно заблудившийся ребенок, когда ты сказал, что любишь меня… Эрик, если бы я тогда попыталась сказать хоть слово, клянусь, я бы разрыдалась!.. Так невыносимо больно было смотреть на тебя, видеть, во что этот жестокий мир превратил гения, но тяжелее всего было осознавать, что теперь и я приложила к этому руку… Я даже подумала, что просто не имею права покидать тебя теперь. Может быть, позже, но только не сейчас! Но вовремя спохватилась, что могу дать тебе новую напрасную надежду. Я не могла снова обмануть тебя, Эрик, не имела права позволить надеяться на любовь, которую обещала другому! Поэтому я просто оставила это кольцо – оставила в знак дружбы, который не даст тебе забыть, что ты не один в этом мире!..