Beneath a moonless sky

      Кристин услышала судорожный вздох, вырвавшийся из уст мужчины. Тонкие и гибкие пальцы – пальцы музыканта, – до этого лишь осторожно и очень нежно поглаживающие ее ладонь, точно пытаясь успокоить, но в то же время боясь спугнуть, непроизвольно сжали маленькую ручку. Девушка вздрогнула, и в тот же миг Эрик испуганно выпустил хрупкие пальчики в ужасе от того, что его непроизвольный жест причинил ей боль.       - Нет-нет, ты не причинил мне боли! – тут же попыталась успокоить Кристин, услышав, как заскрипел дощатый пол – мужчина отошел в другую часть комнаты.       Волшебство их нечаянной близости мгновенно растворилось. Но новая волна жалости и нежности уже затопила сердце девушки, в котором не осталось и тени того ужаса, что временами овладевал ею при мысли о новой встрече с Призраком оперы. Мужчина, много лет державший в страхе весь театр, на самом деле оказался отвергнутым гением, и он так трепетал от любого ее движения, от единственного слова, что бояться его было совершенно невозможно. У Кристин никак не укладывалось в голове, что беседующий с ней человек и безумный, жестокий Призрак оперы – одно и то же лицо. Ей хотелось как-то приободрить его, дать почувствовать обычное человеческое тепло, которого он был лишен много лет…       - Эрик, пожалуйста, - позвал ее мягкий голос; мужчина попытался различить нотки страха или отвращения – конечно, ведь он снова напугал ее, снова сделал больно! – но, как ни странно, услышал лишь сострадание и… нежность?.. – Расскажите мне о своей жизни. Я ведь ничего не знаю о вас. Совсем ничего. Не могли же вы в самом деле всю свою жизнь провести в подземельях оперы?..       - Право, лучше бы я провел там всю жизнь, - криво усмехнулся Эрик. – Что ж, если вам угодно, мадемуазель…       - Да, - поспешно перебила Кристин, - мне бы очень хотелось услышать вашу историю. Только… пожалуйста, вы не могли бы подойти ближе и… Словом, у меня такое ощущение, что я и впрямь разговариваю с призраком. Здесь так темно, что совершенно ничего невозможно разглядеть, и если бы я могла хотя бы…       Кристин запнулась, не зная, как продолжить – настолько ей стало неловко от собственных слов.       Неужели она просит снова взять ее за руку?.. Нет, он просто сошел с ума, этого не может быть! Она не может желать, чтобы такой монстр, как он, прикасался к ее чудесным, мягким, теплым ладоням. И все же…       - Могла… почувствовать?.. – неожиданно выдохнул Эрик, и сам испугался своих слов. Ну вот, сейчас она точно уйдет, и ему некого в этом обвинять, кроме самого себя.       - Да, - сначала он услышал ее облегченный вздох, и только потом смысл сказанного с трудом пробился в его разум.       Ощутив внезапную слабость в коленях, Эрик на секунду прикрыл глаза. Даже если это последняя греза его угасающего от любви сознания… Впрочем, какая разница – наваждение это или нет, он не в силах противиться.       Неслышно приблизившись, Эрик опустился на пол и, опершись о кровать, неуверенно потянулся к тому месту, где сидела она. Кристин уже протягивала ему свою маленькую ручку, которая сейчас была для мужчины больше, чем соломинка для утопающего. Она спасала не только его жизнь, но и его разум, саму его душу. Почувствовав, как легкое прикосновение словно бы возвращает его к жизни, Эрик начал свой невеселый рассказ.       Он говорил монотонно, почти отрешенно, как будто пересказывал сюжет скучной книги, говорить о которой ему совершенно не хотелось. Стараясь не вдаваться в наиболее ужасные подробности, которые могли привести его гостью в ужас, Эрик кратко поведал о своем невеселом детстве, скупо упомянул пребывание в цыганском таборе. Зато он много рассказывал о мадам Жири, которая одна, по-видимому, была счастливым воспоминанием его отрочества. Он вспоминал свою жизнь в опере: как учился слушать, как тайком таскал книги и партитуры из скудной театральной библиотеки, незримо присутствовал на уроках и репетициях и как потом, укрывшись в своем убежище, пытался все это воспроизвести.       Почти с упоением Эрик вспоминал как однажды он услышал музыку, никогда прежде им не слыханную. В то утро – самое обычное, как ему казалось – произошло что-то, что определило его дальнейшую жизнь. Музыка звучала в его голове и не давала покоя. Она словно бы жила своей жизнью, плакала и ликовала, мечтая родиться, появиться на свет и одарить его своим чарующим голосом. И Эрик помог ей в этом. А потом музыка, словно отыскав, наконец, того, кто в своем одиночестве слышит ее, как никто другой, стала звучать в его сознании постоянно, даже во сне. Она словно бы вознаграждала его за все те страдания, что ему довелось претерпеть, давала силы жить, смысл жить… Музыка была для Эрика всем. До тех пор, пока он не встретил живое ее воплощение – Кристин…       Девушка слушала, не перебивая. Рассказ о его юности показался ей ужасен, но все-таки не настолько, как то, что он поведал после. Господи, как он был одинок в своем мире беспросветной тьмы и небесной музыки!.. Отверженный, непонятый, гонимый жестоким миром за грех, которого не совершал – он нашел свое утешение в искусстве. Искусстве столь величественном и прекрасном, что, даже не будь он вынужден скрываться во мраке, люди все равно вряд ли поняли бы его… Эрик был гением, а потому был обречен на одиночество.       Кристин нестерпимо захотелось утешить этого несчастного человека, столько лет безвинно страдавшего на этом свете, захотелось выразить все то, что она поняла и почувствовала за время его рассказа, захотелось разделить его боль, подарить уставшей душе хоть секунду отдыха. Повинуясь какому-то древнему инстинкту, который, в отличие от разума, точно знал, что мужчине этому до безумия хочется обычного человеческого тепла, Кристин порывисто поднялась, увлекая Эрика за собой, и обняла его. Обняла так крепко, как, кажется, никогда и никого в жизни. Опустив голову на его грудь, она стояла так, слушая неистовое биение его сердца, ощущая непроизвольную крупную дрожь, сотрясшую его тело…       - Господи, Эрик, что с вами сделала жизнь!.. – он слышал ее дрожащий голос, чувствовал ее хрупкие руки на своей спине, но никак не мог поверить в реальность происходящего.       Эрик, наверное, так и простоял бы немой статуей, боясь пошевелиться, лишь бы не спугнуть это чудесное, несбыточное, невозможное видение. Но внезапно он почувствовал, как руки Кристин начали осторожно поглаживать его спину – так, как поглаживают детей, пытаясь успокоить их после пробуждения от кошмарного сна. Вдруг ладонь ее неожиданно замерла, словно почувствовав что-то под тонкой тканью рубахи. Она осторожно провела пальчиками по этой неровности, точно железом вжавшей мышцы…       - Это… Что это, Эрик?.. – ее голос скатился до шепота, задрожав еще сильнее.       Он молчал. А что он мог ответить? Напугать ее до полусмерти подробностями своих скитаний с цыганским табором, рассказать о жизни запертого в клетке ярмарочного уродца?..       - Какие страшные шрамы… - Эрик почувствовал, как ее маленькая ручка легко скользнула под рубашку.       Она находила все новые и новые следы его печального прошлого, словно сейчас только – не услышав, а почувствовав – осознавая, что на самом деле пришлось пережить ее учителю.       Прошло не больше минуты, но для Эрика она показалась вечностью. Вечностью несказанного блаженства, ради которого он готов был вытерпеть еще сотню таких шрамов. Но внезапно вечность закончилась.       Кристин всхлипнула так отчаянно, что Эрик непроизвольно обнял ее – до этого он просто стоял, опустив руки и боясь шевельнуться. А потом он почувствовал, как ворот его рубашки начал медленно увлажняться от ее слез. Тело Кристин сотрясли судорожные рыдания, но она лишь издала пару душераздирующих всхлипов и затихла, безмолвно оплакивая его страшную судьбу.       - Кристин, пожалуйста… - беспомощно шептал Эрик, прижимая ее к себе и неловко гладя по голове.       Он готов был собственной кровью заплатить за каждую ее слезинку, лишь бы она перестала плакать, но как ее успокоить, мужчина не знал. Что он, в сущности, вообще знал о женщинах?..       Постепенно Кристин успокоилась, перестав судорожно вздрагивать в его объятиях, и затихла, по-прежнему не ослабляя своей хватки, словно отпусти она его – и Эрик тут же рухнет в зияющую бездну ада своего прошлого. А потом вдруг, когда слезы иссякли, вновь повинуясь какому-то древнему инстинкту, Кристин запрокинула голову и, замерев на секунду, припала к его губам долгим нежным поцелуем. Она помнила, что сотворил с ним ее поцелуй там, в подземельях оперы, и надеялась, что каким-то чудом он снова поможет – поможет вытравить страшные шрамы если не с его спины, то с его разбитого сердца.       Почувствовав робкое касание ее мягких теплых губ, Эрик замер: это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, это не могло быть правдой, и все-таки это было… Еще секунду он размышлял, что все это значит, но почти сразу откинул прочь все мысли: пусть потом она снова уйдет, пусть в ней говорит лишь жалость – он всего только мужчина, страстно, безумно, безнадежно влюбленный, и он не в силах противостоять ей, хоть бы это и убило его впоследствии.       И, подписав, таким образом, самому себе смертный приговор, Эрик отбросил прочь все сомнения и жадно ответил на ее поцелуй: так умирающий от жажды бросается к ручью, так утопающий стремится к поверхности воды в надежде сделать спасительный глоток кислорода.       Он был готов к тому, что Кристин в ту же секунду оттолкнет его, и ему вновь придется долго и мучительно умирать в черной бездне своего бесконечного отчаяния. Эрик был готов и смирился с этим, не считая такую цену за ее поцелуй непомерно высокой: так или иначе, он все равно уже умирал без нее, так почему бы не получить напоследок полсекунды счастья, которые Кристин по какой-то неведомой прихоти судьбы решилась подарить ему. Он был готов к их окончательному разрыву. К чему Эрик точно не был готов, так это к ее робкому ответу.       Кристин поняла, что, поцеловав его, она сделала то единственно верное, что и впрямь могло спасти его. В его поцелуе чувствовалась жадность умирающего; нервная судорога сотрясла тело Эрика; руки, все еще ласкавшие его спину, ощутили невероятное напряжение стали скованных мышц. Казалось, он жаждал чего-то столь неистово, но сдерживал себя невообразимым усилием железной воли… Мысль о том, насколько она желанна для него, о том, как он слаб перед ней, отчего-то наполнила все существо девушки каким-то почти детским восторгом, гордостью. Конечно, Рауль тоже смотрел на нее с обожанием, но все его целомудренные поцелуи и ласки были так осторожны, словно он касался ребенка, а не будущей жены.       Сейчас же она чувствовала прикосновения мужчины, трепетала в объятиях того, кто наводил ужас на окружающих, и знала, что она одна имеет над ним власть, более никому не доступную. Узнав его историю, Кристин больше не удивлялась жестокости этого человека, не боялась ее: будь он хоть чуточку мягче, он бы просто не сумел выжить в этом враждебном к нему мире.       - Кристин… - простонал вдруг Эрик, неимоверным усилием заставляя себе оторваться от этих губ и в изнеможении опускаясь на жесткую кровать.       - Маэстро!.. - почти взмолилась девушка; ей показалось, что она была на пике блаженства, когда их поцелуй так внезапно оборвался. Ей хотелось и дальше чувствовать непонятную ей самой власть над этим мужчиной, хотелось ощущать его дрожь, пробегавшую по коже от ее легкого прикосновения, хотелось вновь испытать то болезненное напряжение, что заставляет его тело превращаться в сталь…       - Кристин, ты не понимаешь… - только и смог выдавить из себя Эрик.       Нет, это не игра. Точнее, ее игра зашла слишком далеко: к такому он определенно не был готов. Возможно, ее забавляют его мучения – что ж, он готов снести и это. Но вот предательское тело, кажется, сейчас просто взорвется от переполняющей его жажды. Эрик желал бы терпеть эту сладкую пытку столько, сколько будет угодно Кристин, но он боялся. Боялся не за себя – за нее. Если откинуть всю эту чепуху об ангелах и призраках, следует признать, что он всего лишь человек. Мужчина. Мужчина, который никогда не знал женской ласки, а потому жадность и несдержанность его так же велики, как у подростка; и теперь, когда рядом любимая женщина, от немой страсти к которой он сгорал так долго, Эрик вовсе не был уверен, что его тело не возьмет контроль над разумом. А если он причинит ей боль… Нет, смерть в таком случае будет слишком легким наказанием!       Пока эти мысли лихорадочно проносились в его разгоряченной голове, Кристин вдруг опустилась перед ним на колени, замерла на секунду… и, нежно обхватив ручками изуродованное лицо, вновь припала к нему в поцелуе, на сей раз еще более смелом. С тихим стоном Эрик покорился неизбежному.       Через несколько минут он уже лихорадочно прижимал ее к себе с каким-то нечеловеческим отчаянием, почти с обреченностью приговоренного. Кристин чувствовала, как его дрожащие руки настойчиво касаются ее тела. Внезапно ей стало очень страшно: девушка понимала, что они делают что-то сладко-запретное, что-то, что она – да и он – уже не в силах контролировать. Она хотела попросить Эрика остановиться, но с губ ее слетел лишь слабый стон, когда его горячая ладонь запуталась в ее сбившихся кудрях, властно притягивая к себе. Кристин почувствовала, как тяжелый плащ легко соскользнул с ее плеч и с тихим шелестом упал им под ноги… Покорно вздохнув и отдавшись новым сладким ощущениям, девушка лишь крепче прижалась к своему учителю.       - Кристин, ты не обязана… - пока Эрик судорожно стягивал брюки, он, наконец, пришел в себя и ужаснулся.       Сбившееся дыхание Кристин подсказало ему, что она сейчас тоже находится в плену внезапно охватившего их обоих безумия. Он смутно помнил ее нежные руки, робко блуждающие по его телу, свои собственные судорожные касания – Боже, он, наверное, причинил ей боль, стискивая ее с таким неистовством!.. Со стыдом Эрик вспомнил, как, почти не понимая и не контролируя свои действия, ловко расшнуровал ее корсет, ни на секунду при этом не отрываясь от сладости ее губ… Как прошуршало ее платье, опускаясь вслед за плащом… Его собственная рубашка упала рядом. Хвала Всевышнему, он опомнился раньше, чем и впрямь стал животным, которым так долго считал его мир. Что ж, возможно, в чем-то они были правы…       - Я… - каждое слово давалось ему с таким трудом, словно в горло влили расплавленный свинец, - я не прошу тебя делать этого. Ты не должна. То обещание, что ты дала мне там, в подземелье… я возвращаю его тебе. Не бойся, я не буду преследовать ни тебя, ни виконта. Ты никогда больше не услышишь обо мне. И ты ничего мне не должна, Кристин. Пожалуйста… прошу тебя, уходи…       Девушка сделала нерешительный шаг в сторону валявшегося где-то на полу платья. В этой кромешной темноте она не могла видеть выражение его лица, но в голосе его прозвучала такая мука, что ей снова захотелось расплакаться. Кристин понимала, что она сейчас оденется и уйдет, а он… он останется здесь, умирая от отчаяния и одиночества.       Она застыла в нерешительности, слушая его судорожное дыхание. Ей было до боли жаль своего Ангела, но ей также было и страшно. Девушка боялась того, что вот-вот могло произойти, и произошло бы, не оттолкни он ее в последний момент. Ее Ангел… Снова спас ее, пожертвовав собой. Что ж, последний поцелуй – он заслужил – а потом она исчезнет в ночи, и никто никогда не узнает об этой странной сцене, разыгравшейся под безлунным небом Парижа…       Боже, зачем она это делает?!.. Горячие губы Кристин вновь искали его поцелуя. Еще не успев успокоиться, бушующий в чреслах пожар вспыхнул с новой силой. Эрик уже сам не понимал, что он творит: предательские руки не слушали приказов!.. Да и кого им было слушать – кажется, разум окончательно покинул его.       Резко сжав Кристин в стальных объятиях, Эрик опрокинул ее на жесткую постель и в мгновение ока оказался прямо над ней. Не давая ошарашенной девушке опомниться, не позволяя издать ни одного протестующего звука, Призрак – а это снова был он, воскресший этой безумной ночью – запечатал ее губы долгим и глубоким поцелуем. Горячая, дрожащая от нетерпения рука властно пробралась под тонкую батистовую сорочку – последний бастион, отделяющий его от долгожданной победы, о которой он мечтал черт знает сколько времени, сны о которой беспрестанно мучили его долгими одинокими ночами…       Кажется, Кристин еще пыталась слабо сопротивляться, но Эрик уже не чувствовал этого: «Глупая девчонка сама виновата!» - подумал он с внезапной яростью, такой же неконтролируемой, как та, что ослепила на рождественском маскараде при виде сверкавшего на его девочке кольца своего соперника, этой гадкой метки, кричащей всем и каждому, что Кристин принадлежит отныне виконту Раулю де Шаньи!       Но едва она вскрикнула от боли, Эрик мгновенно пришел в себя. Господи, что он натворил!!!       Мужчина принялся утешать ее, бормотать что-то бессвязное – как будто это могло что-то исправить!.. Как будто это могло вернуть ей утраченную невинность… Кажется, он даже заплакал. Кристин и сама плакала – не от боли, а от собственной глупости. Зачем она дразнила его, зачем не ушла, когда он в третий раз предупредил ее… Теперь уже поздно. И она, изливая свое горе, инстинктивно прижалась к тому, кто единственный мог ее сейчас утешить, к тому, кто и послужил причиной ее слез.       Немного успокоившись, Кристин вдруг почувствовала, что обнимавший ее человек вот уже несколько минут лежит совершенно без движения. Ледяной страх ознобом пробежал по коже…       - Эрик… - она осторожно коснулась его груди; ответа не было. – Эрик!..       - Кристин… - наконец горестно прошептал он, не смея даже попросить прощения.       И в эту секунду в ее голове словно божественным светом озарился весь его мрачный образ. Через одно это слово она вдруг поняла все его существо; один этот вздох объяснил ей больше, чем все оперы мира могли рассказать о любви и боли, о потере и одиночестве… Кристин так ясно увидела его истерзанную душу, его мучительную страсть, так отчетливо услышала безысходность самого его существования… И она вновь потянулась к нему, к своему призрачному Ангелу, желая утолить ту горечь, что разрывала его сердце.       - Я... я просто не была готова к этой боли, - в какой-то мере это была правда: она и впрямь была не готова к такой боли – его боли. – Но сейчас все прошло.       Не поверил. Эрик знал, что она врет. Знал, что он поступил низко, поступил, как ничтожная тварь, коей все его считали. Ему казалось – нет, ему хотелось! – чтобы сердце его, наконец, остановилось, избавив от этого кошмара, но глупая мышца никак не прекращала свой неровный бег. Поэтому он просто окаменел в ожидании, когда Кристин, наконец, уйдет, оставив его наедине с мучительной болью, которую на этот раз он действительно заслужил.       Вместо этого девушка приподнялась и осторожно коснулась его груди холодными пальчиками. Судорожный хрип вырвался из груди Эрика, словно невидимая рука с силой ударила под дых. Когда же ее нежные губы дотронулись до одного из пересекавших грудь шрамов, осторожно целуя его, мужчина понял, что у него по-прежнему нет сил сопротивляться. Долгие годы сдерживаемое желание вновь поднималось в нем с силой и быстротой выпущенного из пушки ядра, раскаленной лавой сжигая обезумевшую плоть.       Еще не веря, что она, его Кристин, по-прежнему рядом, а не бежит от него, сломя голову, словно от опасного дикого зверя, Эрик осторожно провел пальцами по ее плечу, потом нежно коснулся шеи, спустился к ключице… Когда ловкими пальцами музыканта он легко начал ласкать ее грудь, Кристин издала тихий стон, подбитой птицей падая рядом с ним и позволяя Эрику вновь возвыситься над ней.       На сей раз его движения были очень осторожными, почти невесомыми, но отчего-то они заставляли все ее тело трепетать от неизведанных прежде чувств. При его прикосновениях Кристин тихо вздыхала и краснела, одновременно стыдясь собственных ощущений, но и не желая, чтобы они заканчивались. Наконец, не переставая ласкать ее тело, Эрик с полустоном-полувздохом вновь слился со своей возлюбленной.       На самом деле, это было не так ужасно, как показалось Кристин в первый раз. Боли почти уже не было; зато его нежные, но настойчивые прикосновения разбудили какие-то непонятные тянущие ощущения, такие приятные, что ей бы хотелось переживать их снова и снова. Но еще приятнее – гораздо приятнее – было почти физически ощущать потребность в ней Эрика. Ей казалось, что сейчас она для него важнее, чем воздух: что он может забыть дышать, но прикажи она ему остановиться – и он в ту же секунду погибнет. Она чувствовала его безумное счастье на грани отчаяния, его обжигающую страсть; бесконечная любовь сквозила в каждом его прикосновении, в каждом вдохе; кажется, он впервые в жизни позволил себе забыть о своем изъяне, о своем одиночестве, о прошлом…       Да, Кристин было отчаянно жаль его, но не одна только жалость владела ее сердцем. Она знала, что без нее этот мужчина погибнет, знала, как нужна ему… Она не хотела, чтобы Эрик погиб. Она не хотела, чтобы он снова был один. И она, Кристин, могла заставить его трепетать от счастья, как сейчас. День за днем она могла бы стирать из его памяти все ужасы и боль его прошлого… Она могла бы каждую ночь чувствовать горячие прикосновения его нежных губ и сильных рук, могла бы ловить на себе влюбленный, полный отчаянной страсти взгляд, заставлявший ее вздрагивать еще тогда, в опере – но не от страха, как ей когда-то казалось, а от чего-то совершенно иного…       Но… как же Рауль?.. В любом случае, она вряд ли может считаться хорошей партией для виконта, особенно теперь. И Рауль никогда не заставлял ее трепетать от страсти, никогда его прикосновения и поцелуи не будили в ней такого огня, какой разбудил Эрик. Его нежные взгляды, наполненные любовью скорее братской, не обжигали как те, которые бросал на нее Призрак оперы, выйдя исполнить партию Дон Жуана вместе со своей Аминтой…       Кристин почти не было жаль своего жениха: она прекрасно понимала, что, отказавшись от оперной певицы с сомнительной репутаций, виконт ничего не потеряет. Скорее уж приобретет, когда женится на женщине своего круга. Девушка чувствовала лишь разочарование и досаду от того, что жизнь ее снова круто поменялась самым неожиданным образом в тот момент, когда, казалось, все наконец-то вполне благополучно разрешилось. Планы в очередной раз рухнули, и завтра ей не нужно идти к модистке на примерку подвенечного платья… Однако, на удивление, Кристин также испытывала невероятное облегчение: все ее метания наконец закончились! И пусть это было не совсем ее решение, но разрывавший едва ли не год выбор был теперь сделан, и пути обратно не было: она принадлежала Призраку. Странно, но эта мысль не вызвала ужаса – кажется, после случившегося девушка была уже не способна испытывать страх перед этим человеком. Напротив, ее детская вера в Ангела вернулась: она снова слепо доверилась этому мужчине, уверенная в его любви. Странно, последние несколько месяцев Кристин так боялась, что готова была бежать от него хоть на край света, а оказалось, что только в его объятиях она, наконец, обрела покой, ощущая себя в полной безопасности в кольце этих надежных рук…       Кажется, Эрик уже спал, крепко прижав ее к себе, словно боялся, что Кристин непременно должна исчезнуть с восходом солнца. Девушка сонно улыбнулась, боясь пошевелиться: он, наверное, впервые за много дней уснул спокойно, не стоит его будить. Что ж, раз женой виконта ей теперь все равно не быть, она останется с ним – своим учителем, своим Ангелом музыки, своим… будущим мужем?.. Кристин сладко вздохнула. Да, она останется с ним, как и обещала тогда, в подземельях оперы. Останется потому, что нужна этому мужчине больше, чем воздух, возможно, даже больше, чем музыка… Впрочем, нет, музыка и Кристин для него неразделимы… А ей нужна его любовь. Его страсть. Его музыка. Все то, что заставляет ее голос звучать , словно ее и впрямь ведет Ангел.       Кристин захотелось сказать ему все это прямо сейчас, сказать, что она больше никуда не сбежит от него, останется рядом, как он того и хотел. Но, прислушавшись к его ровному, спокойному дыханию, девушка решила отложить этот разговор до утра: в конце концов, теперь у них впереди целая жизнь. К тому же Кристин хотелось сказать это не в темноте, а при свете дня, сказать, прямо глядя в его лицо, которое – она была в этом уверена – уже никогда не вызовет в ней ни страха, ни отвращения.       ...Его любовь, наконец, уснула. Эрик еще несколько минут вслушивался в ее ровное дыхание, а потом осторожно поднялся с жесткого ложа, на котором познал этой ночью любимую женщину и чистое, незамутненное счастье. Пусть лишь на миг, и все же этот миг мужчина не променял бы ни на что на свете, даже на возможность обрести нормальное человеческое лицо. Он бесшумно оделся и замер над постелью, в которой оставалась его жизнь. Беззвучные слезы градом текли по лицу, но он даже не давал себе труда вытереть их. Его Кристин, его девочка, такая наивная и ласковая, пришла, чтобы утешить его в его горе. Вернулась к своему Ангелу, пожалев его несчастную судьбу, а он… он набросился на нее, точно животное, отобрав то, что должно было принадлежать только ее мужу. О, как бы он хотел оказаться на месте проклятого виконта!.. Если бы он имел право хотя бы надеяться, он сей же час на коленях умолял ее пойти с ним в церковь, прямо утром, чтобы назвать ее своей пред Богом и людьми. Но… она была права: настоящий мрак – это его душа, а не лицо. Он не посмеет даже взглянуть ей в глаза после того, что произошло. И пусть эти короткие часы ослепительного счастья терзают его и без того измученную душу до конца дней – вот достойное наказание за то, что он сотворил с этой маленькой беззащитной девочкой!..       Эрик уверял себя, что теперь не достоин даже смерти, но в глубине души понимал, что на самом деле он просто все еще на что-то надеется… Надеется, что когда-нибудь сможет вновь увидеть ее, услышать этот нежный голос… Ведь пока он жив, разве не может случиться чудо, подобное сегодняшней ночи?..       Нет!.. Как он смеет даже думать об этом?! После всего зла, которое причинил ей… Кристин была ангелом, которого он, Эрик, втянул в ад. Он должен, наконец, найти в себе силы оставить ее в покое, вернуть ей свободу, о которой она так мечтала. Кристин не может разделить участь его жалкого существования, не должна платить за его грехи и его невозможную, безумную любовь!.. Лучше всего для нее будет считать его мертвым. А Эрик… он уедет так далеко, чтобы, как бы ни захлестывало его отчаянное желание просто увидеть ее, не иметь никакой возможности вернуться.       Приоткрыв чуть скрипнувшую дверь, снедаемый нестерпимо жегшей душу болью утраты и муками совести за то, что такой монстр, как он, посмел коснуться ее, Ангела, Эрик неслышно выскользнул на улицу, поклявшись под безлунным небом Парижа навсегда исчезнуть из жизни Кристин, которую он любил больше всего на свете и которой, по печальной иронии судьбы, причинил зла едва ли не больше, чем отвратительно любопытному Джозефу Буке…